Вот так стал Иван колхозником. Правда, с тех пор разошлись его стежки-дорожки с Перузом. Оставшись без каждодневной бутылки сивухи, старый цыган не мог снести сухого колхозного закона и примерно через неделю побрел куда-то искать лучшей житухи. А Иван остался не только полновластным хозяином кузницы, но и основным кормильцем недорослых детей Проня.
«О люди добрые, да слыхали ли вы, что отколол потепуховской выродок?.. Ну да, ну да, якшается с Марфой! И со всем ее выводком в колхоз приписался. Вот уж коммунии помощь будет! Ха-ха-ха… Ну, что он такого нашел в этой старой карге? Не иначе — из какой-то придурковатой семьи он вышел…» — почти у каждой калитки, у каждого колодца и подворотни наперебой перемывали Ивановы косточки языкатые вдовы. И где бы он ни появлялся, куда бы ни приходил, всюду его сопровождали откровенно презрительные насмешки и подленькие шепотки. И болезненно заныли его совсем недавно зарубцевавшиеся душевные раны, и снова вскипало кровавой пеной сердце от обиды. За что же так насмехаются над ним люди?
Стоит ли удивляться, что вскоре Иван, осмеянный и оклеветанный, заперся в своей закопченной обители и никого к себе не впускал. Что он там делал, какие думы передумывал, для всех оставалось тайной. По требованию Марфы, которая подняла тревогу, туда наведалось артельное руководство, и Иван наконец открыл дверь.
Долгим и нелегким был разговор между вчерашним батраком и колхозными руководителями. До предела забитый и затравленный Потепушенко не сразу откликнулся сердцем на высокие слова председателя и партийного секретаря артели. А когда наконец понял, о чем идет речь, с глаз его словно пелена спала. Впервые в жизни он почувствовал себя хозяином собственной судьбы, и все недавние кривды и обиды вдруг показались до смешного мелкими и никчемными. Проводив дорогих гостей, он развел огонь, взял в руки молот и принялся орудовать им с такой яростью, что даже земля глухо застонала вокруг.
Как и раньше, для вида он жил одной семьей с Дрочилами, потому что хлеб и все, что надлежало за выработанные им трудодни к хлебу, Марфа исправно переправляла с колхозных сусеков к себе в кладовую, однако никогда не интересовался ни своими заработками, ни тем, куда они деваются. И вообще не появлялся на подворье Проня, чтобы не давать поживы охочим к сплетням сельским болтунам. На первых порах Марфа каждый день присылала ему со своей малышней горшок борща или каши, а когда наступала осенняя слякоть и зимние метели и на окраину села нелегко было пробиться, Иван переходил, так сказать, на подножный корм. Перебивался то спеченной в горне картошкой, то тем, что приносили в качестве гостинца заказчики. И работал, за троих работал, постигая тайны кузнечного ремесла.
Вокруг бурлила жизнь, вчерашние подростки становились под венец, в колыбелях появилось первое поколение колхозников, в быт вчерашних единоличников властно входили новые праздники и обычаи, только все это словно бы стороной проносилось мимо Потепушенко. Привыкший к уединению, он безвылазно находился летом и зимой в кузнице, вызванивая необычные мелодии и щедро рассыпая искристые радуги, еще больше уединялся, постепенно глох и этой глухотой невольно, будто невидимой стеной, отгораживался от окружающего мира. С течением лет он заметно возмужал, раздался в плечах, налился затаенной молодой силой, однако не привлекали его ни мечтательные девичьи песни под луной над прудом, ни буйные гулянья парней до третьих петухов. Казалось, Иван упивался своей работой, постоянным общением с огнем и металлом.
А лета сменялись незаметно зимами, зимы — веснами, и с каждым годовым круговоротом все меньше оставалось такой кузнечной работы, которая была бы Ивану не под силу. Самостоятельно, постепенно, но неуклонно овладевал он секретами своей профессии. И как-то незаметно добрая слава о его золотых руках выплеснулась за околицы Терпения и разнеслась по всей округе. И тогда к перекошенной и почерневшей кузнице-развалюхе на окраине Терпения начали протаптывать тропинку дядьки из отдаленных сел и хуторов. Одному нужно было смастерить на дымоход петуха-флюгера, другому хотелось на могилу отца или матери поставить металлический крест с орнаментом, третий просил на крыльцо новой хаты выклепать перила, украшенные виноградными листьями и гроздьями, которые он видел когда-то в Екатеринославе в панском дворце. Никому не отказывал Потепушенко, как ни с кого и не брал надлежащей платы за труды свои тяжкие («Дадите чего не жалко!»), потому что кузнечная работа давно стала для него не средством существования, а высочайшим жизненным наслаждением. Потому-то с каждым годом все рос и рос поток заказчиков со всех концов к старательному и удивительно дешевому кузнецу. Не прибивалось лишь к кузнице личное Иваново счастье…
Но не зря ведь говорят: от своей судьбы не убежишь и в печи от нее не спрячешься. Отыскала она Ивана даже на отшибе, на краю села.
