Он не огрызался, не делал попыток обороняться, хотя наверняка мог бы запросто одолеть этих троих, в сущности пацанов еще. Все его мысли в эти минуты вихрем кружились, вертелись вокруг единственного и болезнейшего вопроса: что о нем скажут в селе, когда под утро узнают об этом налете на кузницу? Интуитивно он чувствовал, что такое необычное для Терпения событие непременно станет желанной поживой для престарелых сплетниц, даже представлял их похотливые улыбочки, ядовитые шепотки, и оттого горячими коликами до отказа начинялось сердце, а тело немело и постепенно орошалось холодным потом.
— Чего же ты гляделки пучишь, как баран на новые ворота? Вставай! А то можем и силком поднять к чертям собачьим! — угрожающе взмахнул над головой топором, шагнул к нему самый настырный из потомков Прони.
— Юхимчик, родненький! Ну что это ты надумал? Не губи Иванку!.. — неистово взвизгнув, метнулась к младшему брату простоволосая и расхристанная Явдошка. Обхватила его ноги руками, приникла лицом к запыленным туфлям. — Не бери на свою душу тяжкий грех, Юхимчик! Богом прошу, не бери!.. Может, я сужена Иванчику… Может, я уже ношу под сердцем его семя…
Нежданным громом прозвучало для Ивана это Явдошкино признание. Неужели правда, что его семя вызревает под сердцем занозистой Явдошки?! Вдруг он почувствовал себя таким независимым и решительным, что все эти стиснутые кулаки и занесенные топоры его только рассмешили. Не помня себя вскочил с постели, словно былинку подхватил с полу Явдошку, прижал к переполненной радостным чувством груди и ласково:
— Ну, что это тут ползаешь, глупенькая? Какое им дело до нас?
— А такое, что мы кишки тебе выпустим, если не покроешь сестрино бесславие! — воскликнул напористый Юхим.
— Иванчик, милый мой, неужели отречешься от меня и бросишь на произвол судьбы? Неужели после всего я не мила тебе? Ну, скажи же, скажи?!
— Такое придумала… Ну, почему бы я отрекался?
— Пусть поклянется, что поведет тебя под венец! Кровью пусть поклянется, а не то… Голова ему с плеч!
— Поклянись, Иванчик, поклянись, милый, — дрожа всем телом, торопила его Явдошка. — Поверь, я буду тебе вернейшей женой…
Лишь бы поскорее покончить с этой отвратительной комедией, пришлось Ивану под занесенными над головой топорами дать клятву, что непременно женится на Явдохе.
И он в самом деле сразу же после жатвы сдержал свое слово. Тихо, буднично, без наемной музыки и пьяного рева. Просто в один из выходных дней отправились они на подводе в отдаленное село Вергуновка, обвенчались и зажили вместе. А где-то после покрова Явдошка нежданно-негаданно подарила Ивану смугленького и черноволосенького первенца, которого Дрочилы на семейном совете единодушно решили наречь Прокопом. И только после этого Потепушенко наконец сообразил и почему так внезапно «полюбила» его Явдошка, и зачем был устроен ночной набег на кузницу ее братеников, и чего стоили ее поцелуи да клятвы. Сообразил, но слишком поздно…
А Терпение давно уже тайком догадывалось, как ловко Дрочилы оставили в дураках своего бескорыстного кормильца, как выставили его на всеобщее посмешище. А когда в колыбели залепетал маленький Пронь, все село разом захихикало, зашушукало, от двора к двору гадюками поползли всякие выдумки да догадки: «Эй, кума, слыхали, что Дрочилка-младшая отколола?.. Ну да, ну да, на третьем месяце после замужества ребенка родила! Хе-хе-хе! Да такое, говорят, чернющее, волосатое, точнехонько как две капли воды заезжий фотограф, который весной был квартирантом у Марфы… Вот уж радость кузнецу: без лишних стараний приплод имеет. А-ха-ха-ха!..»
Эти суды-пересуды, разумеется, доходили и до слуха Ивана и острыми осколками больно ранили ему душу. То, чего он более всего не хотел, чего более всего боялся в жизни, произошло — беспощадные кнуты людских насмешек снова яростно захлестали по нему. И снова он уединился в своей кузнице, ища утешения в работе. Неделями никто не видел Ивана, потому что даже домой он возвращался украдкой, темной ночью. Но и там не находил душевного покоя.
Явдошка обращалась с ним будто с батраком и откровенно презирала. Иван только и слышал от нее: «Недотепа! Недоумок! Откуда ты взялся на мою голову? Почему тебя в колыбели черти не удушили?..» И с каждым днем убеждался: лишний он, никому не нужен в хате Прони Дрочилы. Если его и терпят там, не указывают на дверь, то только из расчета, чтобы не лишиться весомых заработков кузнеца. И тогда он все чаще и чаще, ссылаясь на срочную работу, стал ночевать в кузнице. А после крещенских морозов вообще навсегда туда перебрался.
