Не помня себя, Катя размахнулась и наотмашь ударила девку по разрумяненной щеке. Девка вскрикнула, падая на руки парней, но удержалась на ногах, рванулась к Кате, и они сцепились. Парни пытались растащить их, но Катя уже намотала на кулак рыжие космы и трясла девку, а та визжала, норовя укусить ее за руку. С этой минуты Катя уже плохо соображала и плохо помнила, что делала, — хлестала кого-то по лицу, разорвала на девке кофточку с нее самой тоже сдернули и затоптали платок, ее били и толкали, и ей пришлось бы туго, если бы на подмогу не пришли прихожане, выталкивая всю ватагу из церкви.
Девка выла, царапалась, плевалась, старалась лягнуть Катю в живот, но та изворачивалась и не отпускала ее, намертво вцепившись в ее рыжую кудель. Катю толкали в спину и грудь, колотили по голове, но она не отлипала от девки до тех пор, пока вся ватага, сквернословя, колошматя по спинам и головам, не проволочилась по всей церкви, не прогрохотала, как рассыпающаяся поленница дров, по церковным ступенькам и не выкинулась на простор церковного двора. Тут куча дерущихся распалась, точно все разом выдохлись и поняли, что на воле драться нет никакого смысла. Катю с девкой отшвырнули к церковной ограде, и только тут Катя разжала кулак, выпустила рыжие космы, оставив в пальцах клок волос.
— Бешеная-а, поло-ум-ная-а! — размазывая по лицу слезы, всхлипывала и ныла девка. — Ты погляди, что ты натворила, ведьма белоомутская!.. У вас все там такие психованные?.. Кофточку в первый раз надела, а ты ее в клочья!.. И клипсу потеряла!.. Где я такую найду? Иди, шарь по церкви, богомолка несчастная! Все с тебя сдеру, до копеечки!
— В другой раз будешь умнее, — равнодушно отвечала Катя. — Взяли моду над старыми людьми измываться!
— И какой черт меня дернул пойти в эту церковь! — выкрикивала, еще не остыв от злобы, девка. — Да провались она, ежели я еще раз притащусь сюда! Ноги моей больше тут не будет!
— Ты бы закрыла свой поганый рот, — сказала Катя. — А то еще схлопочешь!..
Девка ничего не ответила, лишь тупо, точно не узнавая, поглядела на нее, а Катя подумала: «А я? Чего я тут искала? Я ведь тоже сюда больше не приду, и вовсе не из-за этой драки… Ну меня, может, бог позвал, чтоб я Ивана помянула, позвал и тут же забыл про меня, потому что не признал за свою… А этой рыжей чего тут надо было?.. И вышло — что мы тут вроде поравнялись! Сами не знали, чего хотели, и уходим ни с чем, и друг дружке чужие, и церкви этой тоже вовсе не родня».
Кто-то из парней сбегал в церковь, нашел клипсу, кинул на колени Кате платок. Девка перестала выть, на плечи ей набросили чью-то болонью, подняли с травы, и вся компания вывалилась за ограду, двинулась к деревне, бренча на гитаре и подпевая нестройными голосами:
Катя сидела на траве, прислонясь спиной к ограде, чувствуя себя разбитой и опустошенной. Моросил мелкий дождь, но она ничего не замечала, сидела и тихо плакала, не от боли, а от обиды и полного бессилия.
Она не слышала, как подошла одетая как монашка женщина, не шевельнулась, когда та наклонилась к ней.
— Убрались, ироды? — ласково протянула она и, вздохнув, перекрестилась. — Прости их, господи, незрячих и неразумных… А ты чего тут? Поднимайся, а то служба скоро кончится…
— Умаялась я, — не желая обидеть женщину отказом, тихо выдохнула Катя. — Не отдышусь никак, да и домой бы мне пора…
— Ну-ну. — Женщина выпрямилась, вдруг став недоступной и строгой, и в голосе ее Катя уловила непонятную сухость, похожую на упрек или осуждение.
Ей и на самом деле уже не хотелось в церковь, а почему — она и сама не знала. И чего ради она влезла в эту драку, когда другие молча терпели? Или потому, что это было свыше ее сил и она не могла снести это унижение и обиду, как Иван, который ворвался в клуб и знал только одно, что нужно спасти и вызволить из беды товарища. Кажется, она совсем позабылась, где она, и, как эта девка, выла, ругалась, царапалась, и теперь ей было стыдно, словно она в чем-то провинилась перед всеми, хотя хотела защитить не себя, а всех. А может, то была вовсе и не вина, а глухая досада на себя, и она не решалась вернуться в церковь потому, что ушла из души легкость и светозарность, что жили в ней, когда она стояла у алтаря и держала в руках свечку. Будто та свечка догорела и погасла в ней самой и сейчас чадный, тоскливый дым наполнял ее душу. Нет, видно, хоть кричи, хоть вой — ни до кого не довоешься! Да и спасут ли человека слова, если он сам не в силах остановить зло? Напрасно она сюда приходила — как была одна, так и осталась… Ее охватывали непомерная усталость и то мертвое безразличие ко всему, когда уже все постыло и отвратно, когда ты можешь без всякого сожаления спокойно и безропотно уйти из жизни…
