Горели ссадины на лице и руках, но это не тревожило Катю. Заживет как на собаке, думала она, и все старалась понять, что держит ее еще на этой мокрой траве, под дождем. Мокли серые крыши изб на пригорке, мокли покосившиеся кресты в кладбищенской ограде, мокли бродившие среди могил белые, как привидения, козы, и у нее не было даже желания и порыва, чтобы встать и прогнать их. Висело над церковным двором дымное облако и сеяло, сеяло липкой холодной моросью…
— Мам, пойдем домой.
Катя очнулась, подняла голову и увидела Витьку. Боже мой, как же она забыла о сыне? Уж не умом ли тронулась, если ни разу не вспомнила о нем, а он ведь все время был поблизости, лез в драку, цеплялся за нее, плакал, но она была глуха к его крику и плачу, опаленная ненавистью и жгучей злобой…
— Где ты пропадал?
— А там. — Витька махнул рукой в сторону паперти. — Тетенька мне булочку дала за помин души, вкусная!.. А ты почему плачешь — они больно побили тебя?
— Не больней, чем всегда, сынка… А у баб глаза каждый день на мокром месте.
Она убрала под платок растрепавшиеся волосы, тяжело поднялась и, взяв Витьку за руку, не спеша побрела за церковную ограду. Ноги плохо слушались ее, она шла в полузабытьи, неизвестно куда и зачем. Все лучше, чем сидеть и чего-то ждать…
По трактовой дороге идти было трудно, на ботинки быстро налипала вязкая грязь, и Катя свернула на узкую тропку, бежавшую мимо темных, с потными окнами изб, мимо блестевших плетней, шла, вяло переставляя ноги, казалось озабоченная только тем, чтобы не потерять из виду голубую рубашку сына, мелькавшую впереди.
И все-таки не устерегла — рубашка вдруг перестала ее манить и звать, пропала за ближним углом. Катя заторопилась, убыстрила шаг, и то, что открылось за углом ларька, заставило больно сжаться ее сердце.
Витька стоял около отца, лежавшего навзничь среди разбросанных пустых ящиков. Ларек на замке, приятели, с которыми пил Николай, бросили его под дождем, и, сморенный угарным сном, он валялся на земле, упираясь головой в ящик, зажав в руке кепку.
Катя подходила медленно — каждый шаг давался ей с трудом, — охваченная тревогой и страхом. В первую минуту она подумала, что нужно поскорее увести отсюда сына, чтобы уберечь его от чего-то, что он в малые свои годы не в силах был пока понять, но тут же забыла об этом.
— Ну чего ты, Вить? — только и нашлась что спросить она.
Витька увидел мать, вцепился в рукав ее платья, потянул:
— Идем, мам, домой! Идем!
— Постой! — резко остановилась она.
Она смотрела на бледное, в рыжей щетине лицо Николая, словно что-то мучительно припоминая, и вдруг поняла, что, может быть, главное для нее в эту быстротечную минуту — не увести отсюда сына, а задержать его здесь.
— А тебе не жалко его, сынка? — Она глядела теперь на Витьку, от его ответа зависело многое. — Да ты не бойся, говори…
— Он же, мам, пьян… Ты сама говорила, что на порог его не пустишь, если явится… Пускай лежит, раз такой.
— Пускай, значит, подыхает, как собака? — все так же ровно спросила Катя. — А мы с тобой пойдем в тепло и станем чай пить… А если бы тебя самого вот так среди грязи кинули?
— Но мам!..
— Он отец тебе, не чужой…
— В блевотине весь, — потупясь, сказал Витька.
— Ну и что? Долго ли ее очистить? Нарви вон живенько травы у забора…
Катя присела на корточки, потрясла Николая за плечо. Он замычал, поскреб пятерней щеку и ударил рукой по луже, разбрызгивая грязь. Тогда Катя ухватила его за плечи, потянула что было сил на себя, но лишь сдвинула его с места и опустила его голову в подол платья. Соскребая щепкой засохшую блевотину с рукава, она очистила пучком травы ватник, достала из-за пазухи носовой платок и стала вытирать мокрое и липкое под моросящим дождем лицо Николая. Он приоткрыл глаза и, словно видя Катю во сне, расклеил в хмельной улыбке губы.
— Цы-ган-ка-а…
— Узнал, цыган несчастный?.. Ты что ж, лучше места не нашел поспать? Вставай, бродяжная душа!
— Это я ментом!.. Ты не думай! — готовно отозвался Николай. — В гости, что ль? Опохмеляться будем?
— В гости! — Катя подавила глубокий вздох. — Прямо разбежались, все нарасхват во все избы зовут, только поспевай!.. В Белый Омут!
— В Белый Омут? — Николай, похоже, быстро трезвел. — К себе, что ль, зовешь? Обогреться?
— Жить зову!.. Хочешь?
— Насовсем? — Николай часто заморгал глазами, еще не веря тому, что слышал. — По-шутейному али всурьез?
— Вставай, а то пропадешь ты нипочем, зря…
Он судорожно рванулся к ней, поскользнулся, упал, а потом пополз прямо по луже, загребая коленями грязь, поймал Катину руку и начал жадно целовать ее, всхлипывая и бормоча, точно в беспамятстве:
— Катька!.. Боже мой!.. Сыночек! Да я… Умереть мне на этом месте, если позволю!.. Кровные мои!..
— Ладно тебе, Коля, ладно, — успокаивала его Катя и уже глотала слезы. — Держись за меня, поднимайся… Может, кто добрый попадет по пути, подвезет… Витька, подними вон отцову кепку!
Под руку Николая наконец попался ящик, он ухватился за него и встал, пошатываясь.
— Обними меня за шею, — сказала Катя. — Да ногами-то перебирай маленько, а то я тебя не доведу…
