— Правильно. Пивка — для рывка. Это всегда полезно… — Он сделал несколько больших глотков, посмотрел на людей. Половина очереди у него ходила в знакомых.
— А я вот опять выходной, — сказал Шмага. — Котельную мою ремонтируют… Стали проверять отопление — чуть котел не взорвался. Еще бы чуток — и я бы ваш дом на два этажа поднял. — Он усмехнулся. Шмага вообще постоянно улыбался, когда говорил, улыбался широко и даже с какой-то нежностью. Но это смотря по тому, сколько «принял».
— Повторим? — сказал Веня и вынул червонец.
— Ну-у, — протянул Шмага, и глаза его заблестели. Он приобнял Веню за плечи. — Восстанье начинается с пивца, — сказал он и опять улыбнулся. — А чего мы будем пивом-то надуваться?.. Пойдем-ка в «Три мушкетера» — посидим, потолкуем… Ты мне, кстати, пятерочку еще должен, помнишь — в котельной сидели? Вот и сквитаемся.
Через час в «Трех мушкетерах» Веня уже плохо соображал. На столе стоял нетронутый куриный бульон с лапшой. Шмага поклевал немного салата и теперь покуривал в рукав, наклоняя к Пепелкову небритое, уже без улыбки лицо. Его голос доносился как сквозь туман.
— Ежели с головой, — развивая какую-то мысль, говорил Шмага, — большие дела можно делать… А так… Что вот этот червонец, например? Тьфу!.. Вечер просидели — и ни в одном глазу…
— Ни в одном! — сказал Веня.
— А ты вот уже год работаешь и до сих пор службу не понял…
— Правильно говоришь, — сказал Веня.
— А между тем, посмотри, как люди за книгами-то гоняются!
— Абсолютно ты прав, — сказал Веня. — Совсем с ума посходили… Выпьем за книголюбов!
— Да погоди ты!..
Подошла официантка, Шмага отдал ей пустую бутылку и начал под столом открывать вторую.
— Вот сидим мы с тобой, значит, в «Трех мушкетерах», — продолжал он.
— Культурно сидим, — сказал Веня.
— Все верно… — Шмага налил. — А ты знаешь, к примеру, сколько за этого самого Дюма, сколько за дорогого нашего, извини, Александра умные люди денег дают?
— Пятерку! — стукнув кулаком, сказал Веня.
— Тю-у! — чудак… Бери выше: пятнадцать!
— Круто, — сказал Веня.
— То-то и оно, что круто… А ведь он у вас в типографии на следующей неделе опять пойдет. Мне Жорка Эдемский сказал… И этот еще — как его? — Эгдар По.
— Эдгар, — сказал Веня.
— Я и говорю — Эгдар… Давай выпьем.
— Давай…
Похрустели салатиком. Шмага опять наклонился через стол к Пепелкову.
— Вот ты, Веня, мне и скажи, — перешел он на шепот, — ты хоть иногда, хоть что-нибудь из них доставать можешь? Хотя бы парочку в день?
— Я все могу, — сказал Веня. — Хоть сейчас!.. Да я каждый день через переплетный в цветную печать бумагу вожу… Гадом буду! Мастера там, общественники следят, а мне наплевать… Хочешь — контейнер?.. Приходи завтра, часам к четырем.
С этими словами Пепелков подхватил стол, за которым они сидели, и одним движением опрокинул его на Шмагу.
— А это тебе аванс, — сказал он.
Загремели тарелки, стаканы, опрокинулась бутылка, стоявшая под столом.
— Милиция! — закричали в зале.
— Держи хулигана! — не очень уверенно сказал Шмага. На его куртке беспорядочными гроздьями висела лапша.
Подбежали сразу три официантки, подошел директор, грузинского типа мужчина. Он схватил Веню за шиворот.
— Правильно, — сказал Шмага. — Держите его. Он, гад, костюм мне испортил. Напьются тут, понимаешь… А я пойду милицию позову.
И Шмага исчез.
— Зря второго-то отпустили, — говорила деловито официантка, когда Веню вели в служебное помещение. — Он же с ним был, одна компания…
— Одного хватит, — сказал директор, снимая телефонную трубку.
Быстро составили акт.
— А-а, дружинники! — сказал Пепелков, когда в кабинет вошли парни с повязками. — Внимание, ребята, я свой, — качаясь, заявил он. — Все в порядке, я сам дружинник. Сегодня вы меня ловите, завтра я вас ловить буду… Учтите!
Дружинники молча делали свое дело.
— А вором Пепелков никогда не был, факт!.. Так и записывайте!..
Через полчаса он был доставлен в районное отделение.
После ночного телефонного звонка из милиции Анна почти не спала.
Накануне вечером у нее в гостях была мама, маленькая суетливая старушка из породы вечных тружениц, болезненно остро переживающая неудачное замужество дочери.
Анна была поздним ребенком от второго брака. Марье Кузьминичне исполнилось недавно шестьдесят восемь лет. Жила она у старшего сына, хирурга по профессии, с которым Анна отношений почти не поддерживала.
Марья Кузьминична принесла внучатам традиционное свое угощение — песочник с клюквенным вареньем. Обе они долго во смехом отмывали потом ребят в ванной. Павлик даже колготки заляпал.
Около девяти часов Анна выключила телевизор, разобрала оба складных кресла и уложила детей. Потом сунулась за шкаф, включила настольную лампочку, при которой обычно шила, и они с матерью пошли устраиваться на кухню. Прихватили с собой тарелочку с пирогами.
— Соседей твоих не видно, — сказала Марья Кузьминична. — В отъезде, что ли?
— А-а, ну их… В кино ушли, на восьмичасовой, — ответила Анна. Она поставила чайник на маленький огонек и, покосившись на мать, достала из стола пачку «Петровских».
— Новое дело, — вздохнула Марья Кузьминична. — И давно это?
