— Не обращай внимания… Так… Балуюсь иногда.
— Балуешься, значит? Понятно… Нервы, говорят, успокаивает.
Анна глубоко затянулась и ничего не ответила.
— Детей только жалко, вот что, — начала Марья Кузьминична старую свою песню без всякого предисловия.
— Да что, мама, без толку говорить, — устало сказала Анна.
— Где он сегодня-то?
— А кто ж его знает… Может, на вторую смену остался.
— Что же, он так всю жизнь и будет теперь тележки катать?
— Ой, мама, не знаю даже. Будет, наверно. Пока пить не бросит…
Сигарета погасла. Анна заварила чай, налила себе и матери.
В сущности, разговор их в последнее время всегда вертелся вокруг одной темы. И с каждым разом Анна чувствовала себя все более усталой и в то же время все более равнодушной. На работе она старалась о доме не говорить. Да и какие в машбюро разговоры — под непрерывный стрекот шести машинок и позвякивание кареток?..
Отец умер давно, в год рождения Аленки. Подруги как-то постепенно отпали, обзавелись семьями, поразъехались кто куда, самая близкая из них, Соня, уехала совсем недавно с мужем-филологом в Гвинею-Бисау. Мать осталась единственным человеком, с кем можно было отвести душу. Но в самом больном вопросе мать Анны занимала позицию, мягко говоря, странную. Во всяком случае, играла в отношениях с Вениамином совсем не ту роль, какую неистощимый народный юмор отводит теще. Она по-своему жалела зятя, отца своих внуков, называла его бессребреником, неудачником. А на таких-де людях все любят воду возить, и обобрать-то их норовят, и унизить по-всякому. Вот они и начинают пить с горя. Слабые, одним словом, люди.
Может быть, она смутно сознавала какую-то свою вину перед зятем, потому что в первые годы замужества Анны слишком активно поддерживала установленный в их доме обычай: без бутылки обед — не обед, особенно в загородных застольях — у нее в те годы был небольшой садовый участок. Она радовалась, видя, как зять садится за стол, потирая руки в предвкушении скорой выпивки.
И отец Анны, инвалид войны, в последние годы своей жизни искал себе сотрапезника. Сын Марьи Кузьминичны от первого брака, Андрей Ильич, хирург, его нисколько не признавал, всю жизнь считая, что мать оскорбила память отца, погибшего в августе сорок первого года. С каким-то иезуитским упорством все время внушал он матери страшную в своей простоте мысль: с фронта, мол, возвращаются только те, кого ждут… Он имел в виду, что мать вышла вторично замуж за колченогого своего Потрушу в сорок четвертом, не дождавшись конца войны.
И все же, когда Петр Макарович умер, Марья Кузьминична продала участок и поселилась в доме Андрея, а значит, и в доме невестки Клавдии, бездетной, всегда очень занятой учительницы средней школы.
Смысл жизни Марья Кузьминична видела теперь во внучатах, тратя на них почти всю свою пенсию. Она без конца моталась в последних числах месяца по магазинам и приносила то шубку, то кофточку, то какие-то совершенно невероятные чешские салапеты. Так что, несмотря на беспробудное поведение Пепелкова, дети были одеты довольно сносно.
Мать, конечно, и Анну жалела: понавидалась дочь всякого, потому что отец ее, незабвенный Петр Макарыч, в последние годы жизни тоже в бутылку заглядывал чаще, чем в ящик почтовый за свежей газетой. Бестолковая у него была старость: книг он не читал, кино не любил, о театре и слыхом не слыхивал… И по хозяйству, по причине своей инвалидности, помогал мало. Разводил в навозе червей, продавал рыболовам.
— У меня всякий день — червонец в кармане! — хвастал он перед соседями. Но червонец этот уходил так же быстро, как приходил.
Когда Марья Кузьминична продала свой садовый участок, мелькнула мысль о кооперативной квартире для Анны. Но наскребли только на однокомнатную. А потом, когда Веня начал сворачивать с тропки, Кузьминична забрала свой пай и положила на книжку.
— Пьянице все равно, чего поджигать, — сказала она, — кооператив или коммуналку. А так хоть внукам деньги достанутся…
И теперь всякий раз, приходя в гости к Анне, Марья Кузьминична подробно расспрашивала дочь о последних злоключениях зятя. И хотя само слово «злоключение» в ее понятии означало то же, что «злодеяние», она ни разу не дала Анне совета плюнуть на все и развестись с мужем. Она считала, что семью, где есть дети, может разрушить только война или стихийное бедствие.
Вот и сегодня — чай остыл, пироги стояли нетронутыми, а Марья Кузьминична, горюя, сидела и вспоминала, как она лишилась первого мужа.
— Горькое, девонька, это дело, — говорила мать, — поверь мне. Лучше такой да сякой, чем совсем никакого…
По ее словам выходило, что есть на свете пути и средства заставить человека оторваться от хмеля. До самого причем до конца дней его. Раньше не было, а теперь есть… Подсыпают женщины в еду беспутникам своим порошок какой-то безвкусный, надо только узнать — почем и какой… И они пить бросают.
— Да будет тебе, — рассердилась Анна. — По-моему, у нас в семье врач есть свой собственный… А ты какую-то средневековую чушь городишь.
Мать обиделась, засобиралась домой.
