— Чего будем делать? — тихо спросила она.
— Подождем, когда он очнется! — Иван пожал плечами. — Не оставлять же его здесь?
— Я его сейчас приведу в себя!
Она приподняла голову Андрея, положила ее в подол и начала растирать ему уши, пока он не замычал от боли…
Огни избы просвечивали сквозь туман. Прихватив Андрея в поясе, Иван то вел, то тащил его на себе, то тянул чуть не волоком, ухватив за широкий ремень, и сапоги Векшина загребали густую пыль. Вялое тело неловко лежало на спине, сползало, раза два Иван заваливался в канаву, в душный чертополох, липкий пот заливал глаза, и тогда казалось, что впереди уже не туман, а какое-то серое, как тесто, месиво и они никогда не выберутся из его вяжущей, трясинной жути. Если бы не Катя, несшая весла и изредка подставлявшая плечо, чтобы Иван мог немного передохнуть, он бы совсем выбился из сил. Когда Катя наконец распахнула перед ним калитку, он еле доволок Векшина до сеней, и Андрей упал как неживой, глухо стукнулся головой об пол.
— Ты не мог полегче-то, Ваня? — недовольно сказала Катя.
— А ну его! — Каргаполов с трудом разогнул онемевшую спину. — Ненавижу, когда люди превращаются в скотов!
— Уж больно ты строгий! — Катя помолчала в темноте, шаря рукой по стенке. — Мы, бабы, видно, жалостливее вас… Я вон сколько со своим натерпелась вспомнить страшно… И под столом валялся, и под себя ходил, и в милицию без счета из-за него таскали, и подмывала за ним блевотину, все надеялась — а вдруг мужик одумается, ведь руки у него золотые!.. А потом вижу: кого-то одного спасать или мальчишку или Николая! И обрубила враз концы…
Она нащупала выключатель, и под потолком сеней зажглась тусклая лампочка, едва рассеивая густую темень. Однако свету было довольно, чтобы Катя смогла уложить Векшина на чистое место под лестницей, подбросила ему под голову что-то мягкое, накрыла стеганкой.
В избе она щелкнула другим выключателем, и яркий свет обмыл горенку с белыми стенами, крашеными, как яичный желток, полами, устланными домоткаными пестрыми половичками, с белой, пышной постелью с кружевным подзором на высокой, с никелированными шарами кровати.
Катя стянула у порога сапожки, неслышно прошлась в носках.
— Мама, это ты? — раздался сонный голос за тесовой перегородкой.
— Ты смотри — учуял! — Катя покачала головой, заулыбалась и, раздвинув цветной ситцевый полог, скользнула за перегородку. — Ну, чего всполошился? Спи… Дома я. Никто не украдет твою мамку… Спи, сыночек…
Голос ее шелестел, замирал до вкрадчивого шепота, и, вслушиваясь в его ласковость, Иван снова, как это было на реке, почувствовал себя в чем-то виноватым перед этой женщиной.
Катя вышла из-за перегородки, толкнула створки окон, и в палисаднике задымился на свету туман, точно там что-то тлело, источая белесый чад.
— Душно как. — Она вздохнула и оглянулась на Ивана: — Ну, чего ты косяк подпираешь? Проходи, гостем будешь… Станем прощаться, коли на роду нам так написано… Есть хочешь?
— Да не стоит. — Иван маялся у дверей, будто боялся ступить на чистые половички. — Не хлопочи… Мальчику мы не помешаем?
— Витьке-то? Он теперь будет спать как убитый — из пушки пали, не услышит… Ему главное, чтоб я была рядом, тогда у него душа на месте…
За те несколько минут, которые Катя пробыла около сына, приласкав его, нашептав покойный сон, с нее слетел хмель, беспечная игривость. Она так же была приветлива, как и прежде, и вместе с тем Ивану показалось, что она как бы отдалилась от него, почужала.
— И в кого такой душевный парнишка растет? — то ли спрашивая себя, то ли недоумевая, говорила Катя. — Или все дети нынче особые родятся, с пеленок все понимают? Семь годков стукнуло, а уже он во всем, как большой, — и об отце ему не поминай, слышать не хочет, и меня никому в обиду не дает… Хозяин, мужик, защитник… И откуда в нем все?
— А Николай скучает по нему?
— Может, и скучает, но я его на порог не пущу, ежели пьяный заявится! — Голос Кати посуровел, черты ее лица затвердели, чуть заострились. — Чашка вон расколется пополам, и то склеить трудно, все равно трещину будет видать, а жизнь и подавно… А трезвому прийти ему гордость не позволяет. Он хоть и пьянь беспробудная, а о себе понимает. Да и ни к чему!
— А что если одумается, пить бросит…
— Не надо, Вань! — Катя затрясла головой, порывисто приложила руку к груди. — Ежели ты обо мне заботишься, то понапрасну. Я же тебе говорила, что выгорело вот тут все, ни уголька не осталось, одна зола… Может, ты о самом себе печалишься — как бы, дескать, по-хорошему со мной расстаться? Это уж совсем зря… Был гостем, гостем и уйдешь…
Он поразился тому, что она так верно угадала и его состояние, и желание уйти от нее, не обидев ее ничем, и ему вдруг до боли стало жаль ее. Она говорила как будто спокойно, словно давно обдумала все и решила, поэтому и не волновалась, а он, слушая ее, все больше тревожился.
