— Я сколь живу на свете, все как дурочка какая, — усмехнулась она. — Выдумываю то, чего нет… Вот ходил ты ко мне, и я уж верила, что так всю жизнь будет: ты — век учиться в своем училище за рекой, а я — век встречать тебя по субботам…
Голос ее уже дрожал и срывался, казалось, еще немного — и Катя заплачет, но она сдержалась и замолчала, через силу улыбнулась. Иван смотрел на нее и как там, у костра, словно не узнавал ее, и чувство жалости, захлестнувшее его душу, сменялось удивлением и нежностью.
— Мне и самому нелегко, Катюша, пойми… — начал он, чувствуя, что говорит не то, что хотел. — Я все эти дни только о тебе одной и думаю…
— Ладно, Вань, — она бережно коснулась его плеча, задержала на мгновение темные, омытые влажным блеском глаза, — не будем сердце рвать!.. Я сейчас самовар поставлю, чаю заварю — сядем рядком и помолчим ладком… Проходи…
Она вышла в сени, загремела трубой, слышно было, как льется в самовар вода, хрустят ломкие сухие лучинки. Иван посмотрел на свои пыльные сапоги, обтер их краем половика и, поскрипывая подошвами, морщась, двинулся к столу и увидел на белой скатерти темную, похожую на буханку черного хлеба, толстую книгу. Присев на стул, он раскрыл ее.
— Это ты что, Библию читаешь, что ли?.. В библиотеке работаешь, а сама вон какие книги читаешь…
— А ты что, впервой ее у меня видишь? Ты сам-то читал ее когда-нибудь?
— Нет.
— Вот видишь — не читал, а уж вроде осуждаешь…
— Я почему-то считал, что такие книги одни верующие читают. — Он оглянулся на Катю и вдруг ни с того ни с сего подмигнул ей: — А может быть, ты тоже верующая?
Катя ответила не сразу, погладила кожаную обложку книги.
— Врать не стану… Раньше ни во что не верила, была голая, как многие…
— Голая?
— Ну да. Кто живет безо всякой веры и совести, он все равно как голый… Может, они и красиво одеваются, и правильные слова говорят, и всем на свете довольны, и даже других учат, но на самом деле у них ничего за душой нет… Меньше или больше они съедят или износят, они все едино голые и бедные, хотя сами они этого не понимают…
— А теперь, значит, веришь, что он есть? — спросил Иван.
— Бог-то? — переспросила Катя и помолчала. — Не знаю… Да разве в нем дело-то?.. А книгу — тетка родная как умирала, подарила. Возьми, мол, Катька! Хошь ты безбожница и нагрешила, поди, немало, как станет невтерпеж, почитай, обратись к святой мудрости…
— Ну и как — помогает она тебе?
— Над этим не надо смеяться. — Губы Кати обиженно дрогнули, темные брови сошлись у переносья, но тут же расправились. — Хочешь, почитаю?
— Давай, давай, — чтобы не обидеть ее, поспешно согласился Иван.
Он уж и не знал, как держаться с Катей, так много было в ее словах неожиданного и непонятного. Казалось, за долгие летние вечера они переговорили обо всем на свете и о том, что успели пережить сами, и о том, что слышали от других, и о прочитанных книгах, и запомнившихся кинокартинах, а сейчас, в этот последний вечер, который они должны были провести вместе, рождалось подозрение, что он как бы совсем не знал ее и сталкивался с чем-то запутанным, загадочным, сложным, от чего и не отмахнешься, не найдешь быстрого ответа. Будто шли они по знакомой тропке и оказались у крутого обрыва, заглянули с высоты в его пугающую, завораживающую пустоту и остановились в неведении как же быть дальше?
— «И не сделайся врагом из друга, ибо худое имя получает в удел стыд и позор; так и грешник двуязычный… Не возноси себя в помыслах души твоей, чтобы душа твоя не была растерзана, как вол: листья твои ты истребишь, и плоды твои погубишь, и останешься, как сухое дерево…»
В открытое окно наплывал сырой воздух, холодил спину, но Каргаполов не двигался, не сводя глаз с нежно-смуглого, как бы высвеченного волнением лица Кати.
«Но что для нее значат эти слова? — теряясь перед этой новой, открывшейся ему стороной чужой жизни, думал Иван. — Чем они трогают ее? Может быть, тем, что в них есть что-то возвышенное, не будничное?»
— «Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай власти над тобою при жизни твоей, — громко читала Катя, будто изба была полна людей. — Доколе ты жив и дыхание в тебе, не заменяй себя никем…»
«А ведь это верно! — как эхо отозвалось в Иване. — Конечно, главное — это быть самим собой во всем и всегда, хотя это немыслимо трудно».
