Кавалерийское сражение, случившееся 31 августа, заслуживает большего внимания, чем ему уделил Будённый. Это был бой, которого польское командование ожидало в течение двух месяцев. Хотя он и не был решающим, он стал важным этапом в разгроме грозной Конармии. Это был единственный случай в этой войне, когда главные кавалерийские силы крупными соединениями столкнулись друг с другом в бою. Пожалуй, это было последнее чисто кавалерийское сражение в европейской истории. Польская кавалерийская дивизия полковника Юлиуша Руммеля со своими двумя бригадами не могла сравняться численно с четырьмя дивизиями Будённого. Но она и не должна была бросать вызов всей Конармии; ей было поручено держать один отрезок на южном фланге кольца. Дивизия дважды вступала в бой, утром, а затем вечером, с частями 6-й и 11-й советских дивизий. Ее 7-я бригада ударила в 7.45 утра со своих ночных позиций в Комарове. Бой начался с атаки 2 гусарского полка, числом не более 200 человек, с последовавшим за ним более многочисленным 8-го уланским полком. Прибытие 9-го (Галицийского) уланского полка позволило удерживать линию атаки до поры, когда 6-я бригада у Невиркува очистила поле боя. 6-я дивизия противника смогла оторваться, отступая через болотистую местность. Польские потери были велики, особенно среди офицеров. 9-й уланский полк потерял всех эскадронных командиров; в 6-й бригаде было много раненых, среди прочих лейтенант Коморовский; каждый польский полк понес потери. Вечерний бой случился из-за неожиданного возвращения 6-й советской дивизией из Чесников. Руммель не понимал, что происходит, пока красные не вышли из леса, изготовившись к атаке. Момент был напряженный. Красные кавалеристы кричали и свистели, размахивая саблями в типично казацком стиле. Поляки все еще перевязывали свои раны. 9-й уланский полк, наиболее сильно пострадавший во время боя, рванулся вперед, дабы выиграть место для атаки. Они столкнулись с наступающими рядами противника, началась заваруха, в которой в ход пошло все - револьверы, кинжалы, даже просто голые руки, чтобы выбить противника из седла. Крики “ура” справа возвестили подход 8-го уланского полка полковника Кречуновича и следующего за ним 1-го (Креховецкого) полка с самим Руммелем во главе. Каким-то образом 9-й уланский полк нашел в себе силы, чтобы выскользнуть из гущи и атаковать снова. 6-я дивизия красных вновь отступила, оставляя за собой поле, усеянное телами бойцов и мертвыми лошадьми. Закончилась представление, подобного которому Европа с тех пор уже не увидит.[285]
Сикорский не должен был позволить Конармии ускользнуть. Хотя он не располагал ударной силой, сравнимой с кавалерией Будённого, у него было большое преимущество в артиллерии и пехоте. Но он был слишком медлителен и осторожен. Ночью 31 августа он не смог помешать перегруппировке Конармии, не сумел усилить части, обеспечивающие заслон на Хучве, единственном пути отхода Конармии, и не взорвал мосты. Он решил, что перед окончательным разгромом необходимо предпринять ряд предварительных разящих атак, поскольку Конармия все еще превосходила в грубой силе его лучше вооруженные, но менее многочисленные войска. Утром 1 сентября Конармия уже двигалась на восток. У Лотова 2-я бригада Тюленева из 4-й дивизии, проехав по дамбе, окаймляющей болотистую низменность у деревни, прорвалась сквозь польские позиции и понеслась вперед, чтобы захватить мосты через Хучву. Этот маневр с одобрением наблюдал Будённый и, с удивлением Станислав Халлер, с противоположного края долины. Остальная часть Конармии подошла следом. 2 сентября она вошла во Владимир, встретившись с советской 12-й армией. Конармия выстояла и могла сражаться дальше. Бык ускользнул от Сикорского - польский матадор не сумел его завалить. Израненная пиками Халлера, с окровавленными бандерильями в крупе, армия Будённого все же смогла найти проход, ведущий с арены и, хрипя, вырвалась на свободу.
Хотя, благодаря невероятной энергии Будённого, главные силы Конармии уцелели, многие бойцы вынуждены были защищаться сами. Одним из них был Бабель. Ночью 30 августа он спал под открытым небом. В прямой видимости были стены Замостья, окружавшие великолепный ренессансный дворец графов Замойских и обширный еврейский квартал со многими синагогами. Он разговаривал о евреях с местным крестьянином. “Сколько их живет на свете?”, - спросил тот. “Где-то десять миллионов”. “После этой войны их несколько сот тысяч останется”. Бабель, сам еврей, не стал спорить. Тридцать первого он целый день был в бою, вместе со своей дивизией. Потом он был предоставлен сам себе.
“Мы приехали в Ситанец утром. Я был с Волковым, квартирьером штаба. Он нашел для нас свободную хату у края деревни.
- Вина, - сказал я хозяйке, - вина, мяса и хлеба!
- Ниц нема, - ответила она равнодушно. - И того времени не упомню, когда было...
Я вынул спички из кармана и поджег кучу соломы на полу. Освобожденное пламя заблестело и кинулось ко мне. Старуха легла на огонь грудью и затушила его.
