Общепринятая концепция Варшавского сражения настолько далека от истины, что возникает искушение признать ее умышленной и целенаправленной фальсификацией. Но все же намеренная ложь едва ли могла бы быть столь эффективной. Перед нами классический случай всеобщего самовнушения. Нужно обязательно вспомнить, что общественное мнение в Европе было сформировано так, чтобы не принимать в расчет успех Пилсудского. С самого начала политической карьеры его имя ассоциировалось с провалами и вероломством, и в 1920-м он не обладал еще престижем, который был завоеван позже. Как довоенный революционер, он довел свою партию до ссор и раскола; как генерал Мировой войны, он довел свои Легионы до интернирования и роспуска; как самоназначенный маршал, он повел свою армию на Киев и Вильно, которые ныне были потеряны. Он покинул Польскую Социалистическую партию; бросил Германию; проявлял неподчинение Антанте. В Англии и Франции в нем видели склонного к измене союзника, ведущего Польшу к краху, в России - как лживого слугу Антанты, ведущего империализм к краху. Никто за пределами Польши не видел в нем целеустремленного патриота, борющегося с изменяющимися обстоятельствами. Все, от Ленина до Ллойд Джорджа, от “Правды” до “Морнинг Пост” считали его бездарным военачальником и политическим неудачником. В августе 1920-го господствовало мнение, что катастрофическая карьера Пилсудского увенчается падением Варшавы. Когда же случилось противоположное, когда в течение нескольких дней Красная Армия понесла поражение и откатилась, никто не был готов представить, что это заслуга Пилсудского. Весь предыдущий опыт делал такую правду немыслимой. Как мог бы сказать Вольтер, если бы Вейгана не было, его следовало бы выдумать.
Варшавским сражением польско-советская война не закончилась. Оно не стало Ватерлоо или Седаном, которые одним махом низвергали империю или вели к немедленному миру. Польша по-прежнему находилась в большой опасности, вдали от союзников и в состоянии войны с огромным соседом. Советская Россия не была побеждена, и эта битва подействовала на большевистское руководство, словно жало, побуждая их к мобилизации их безмерно превосходящих ресурсов для второй попытки. Как записал Ллойд Джордж 22 августа, “Если Россия захочет уничтожить Польшу, она сможет сделать это в любой момент”.[280] Россия могла себе позволить проиграть сражение, Польша же не могла проиграть кампанию. В дальнем плане, использование результатов этой победы было важнее самой победы.
Новая схватка уже разгоралась на юге. В течение пяти дней после своего ухода от Львова Конармия бесцельно двигалась в верховьях Буга, ее цели менялись день ото дня в зависимости от переменчивых планов ее неблизкого руководства. Но 25 августа она начала двигаться более целенаправленно. В конце месяца это привело к боевым действиям, которые в советской истории известны как “рейд на Замостье”, польская же военная история чаще называет их “битвой под Комаровом”.
Хотя общая ситуация до Замостья достаточно ясна, значение отдельных ее компонентов определить трудно. Польские историки часто рассматривают атаку уланских полков под Комаровом 31 августа как окончательное сражение той войны. Не так давно ее назвали даже “величайшим кавалерийским сражением со времен 1813 года и единственным таким в двадцатом столетии”.[281] В своих подробных воспоминаниях Будённый не упоминает это событие вообще. В стандартном сообщении полковника Пшибыльского без всяких подробностей отмечается лишь что
