В Польше, сразу после битвы, недруги Пилсудского выдвигали двух кандидатов на титул победителя, Вейгана и господа Бога, второго для местного применения, а первого для заграницы. Печать Национально-Демократической партии, во главе с газетой “Rzeczpospolita”, первой бросила слоган, которому суждена была долгая и славная жизнь - “Чудо на Висле”. Для католической страны фраза была неотразимой. Она вербализовала тему, звучавшую со всех амвонов страны; она давала то, во что каждый набожный католик хотел верить: что избранная страна спасена благодаря божьему промыслу; она породила целую серию видений, в которых Черная Мадонна из Ченстоховы, святая покровительница Польши, являлась сходящей из огненной тучи к окопам у Радзымина, неся смятение в большевистские орды. Но идея вела к заключению: если Бог сотворил это чудо, ему требовался посланник. Им едва ли мог стать Пилсудский, связанный с революционерами и социалистами, друг евреев и атеистов. Окончательное решение предложил граф Замойский, польский посол в Париже, национал-демократ и член военного Национального Комитета Дмовского, официально поблагодарив французское правительство за службу генерала Вейгана. Легенда обрела официальный характер. Во Франции триумф Вейгана никогда не ставился под вопрос. Он ободряюще подействовал на народ в целом, для правительства же стал просто даром божьим. Он льстил национальной гордости и способствовал росту влияния католицизма. “Чудо на Висле” совпало не только с канонизацией Жанны д’Арк, предоставив весомый довод ее действенности как небесной покровительницы французского оружия, но и с кампанией по выборам президента, в ходе которой правительство использовало платформу “защиты христианства”. Правящий Национальный Блок ранее сумел обеспечить католическое большинство в Национальной Ассамблее, впервые в истории Третьей республики, и теперь намеревался выдвинуть своего лидера, премьера Мильерана на президенский пост. В предшествующем периоде его лозунги встречали мало поддержки; образ Мильерана в качестве вождя христианства не был впечатляющим. Он уступил контроль над политикой Антанты методисту-валлийцу; он согласился не начинать интервенцию; он допустил, чтобы британские интересы на континенте доминировали над французскими; он не спас Россию от большевизма; он не протянул руки для защиты Польши, по крайней мере, так это выглядело, пока новости о поражении Красной Армией под Варшавой не заполнили передовицы газет. Члены его выборного штаба не могли упустить такой шанс. Теперь они говорили, что Мильеран все время держал ситуацию под контролем; Мильеран не паниковал, когда Красная угроза наступала; Мильеран разбил большевиков, когда для этого настало подходящее время; Мильеран послал Вейгана в Варшаву, и Мильеран одержал победу. Так что не удивительно, что Мильеран расцеловал остолбеневшего генерала в обе щеки. И Мильеран был избран президентом Франции.
Еще более разительный пример политического проворства был представлен по другую сторону Ла-Манша. Неуклюжая выборная кампания Мильерана меркнет на фоне непринужденной ловкости рук Ллойд Джорджа. Представление, показанное им, было шедевром чистой магии. 15 августа он отправился в отпуск в Люцерн. 20 августа он получил точные известия о польской победе, и 22-го, совместно с итальянским премьером Джолитти, с которым встретился в Люцерне, выпустил коммюнике.[279] Он осудил большевистское нападение на независимую Польшу, но не поздравил поляков с его отражением. Не упомянув Пилсудского, он ограничился замечаниями в адрес Д’Абернона и Вейгана, чьи таланты, по его мнению, решили исход дела. Воздав похвалы Межсоюзнической миссии, он направил восхищение западного мира в сторону дальновидного валлийца, который первым решил послать Д’Абернона и Вейгана в Варшаву. Трюк был удачным, иллюзия была полная. Ллойд Джордж разделил лавры за победу в сражении, которого он всеми силами старался избежать.
Трудно удержаться от размышлений на тему того, что бы случилось, если бы Варшава действительно пала. Это не пустой академический вопрос; эту перспективу серьезно рассматривал Ллойд Джордж во время своих первых дней в Люцерне, когда известия еще не подошли. Падение Варшавы неизбежно привело бы к призывам к возобновлению интервенции и концу торговли с Россией; Керзон и Черчилль, несомненно, должны были бы на этом настаивать. Ллойд Джордж или подал бы в отставку, что он в итоге и вынужден будет сделать в схожих обстоятельствах в 1922 году, либо сохранить свой пост ценой унизительного признания поражения и полного изменения политики. Но ему не пришлось выбирать. Ллойд Джордж не спас Польшу, это Польша спасла Ллойд Джорджа.
