Второй причиной его озабоченности было будущее устройство Польши. Все вокруг говорили о "Советской Польше", о "водружении Красной Звезды над воротами Варшавской крепости", даже не задумываясь ни на миг, о чем собственно речь. Опыт Сталина на посту наркома национальностей подсказывал ему, что нельзя относиться к историческим нациям Польши, Германии или Венгрии так же, как к башкирам или украинцам. В письме к Ленину 16 июня он предлагал, чтобы Польша была присоединена не к существующей Российской Федерации, а к более широкой конфедерации советских государств[140]. В одном у него не было сомнений. Он был абсолютно уверен, что ни советская Россия, ни Антанта не оставят пограничным государствам права на подлинно независимое существование:
Три года революции и гражданской войны в России показали, что без взаимной поддержки центральной России и её окраин невозможна победа революции, невозможно освобождение России от когтей империализма...Так называемая независимость так называемых независимых Грузии, Армении, Польши, Финляндии и т.д. есть лишь обманчивая видимость, прикрывающая полную зависимость этих, с позволения сказать, государств от той или иной группы империалистов.[141]
Ленин проявлял гораздо меньше сомнений, чем кто-либо из его коллег. Его вовсе не заботили парадоксы, выявившиеся в ходе публичной дискуссии. Он высмеивал осторожность Троцкого и не обращал особого внимания на опасения и практические замечания Сталина. Он настаивал, что Советская Россия будет говорить о мире только "с польскими рабочими и крестьянами"[142]. Радек разозлил его, высказав мнение, что польские рабочие и крестьяне не будут встречать Красную Армию с распростертыми объятиями. Поэтому он обратился к другому поляку, Уншлихту, который сказал ему то, что он хотел услышать. Пока события на польской войне развивались удачно, он поддерживал ее ход. Действительно, с каждым днем уверенность его крепла. Успехи Буденного в Галиции и основательная подготовка к операции в Белоруссии поддерживали его оптимизм. Когда в середине июля дипломатическая ситуация потребовала формального управленческого решения, он, не задумываясь, настоял, чтобы Красная Армия наступала в центральную Польшу максимальными темпами. 17 июля Ленин без особого труда продавил это ключевое решение через Политбюро, отклонив предложение Троцкого, представленное как мнение Главного командования, - отложить наступление и подождать дальнейшего развития событий. Он перетянул на свою сторону пятерых остальных членов Политбюро. К этому времени Тухачевский был уже на полпути к Висле. В июне 1920 года Западный фронт был полностью сформирован, а в июле, после почти четырехмесячной подготовки, Красная Армия начала, наконец, свое наступление на Польшу. Впервые за свое существование советская республика решилась сосредоточить значительную часть своих войск на одном фронте и для зарубежной операции.
Вдохновленные примером Брусилова, Советы решили призвать бывших царских офицеров и унтер-офицеров. Комиссия под началом Глезарова осуществляла надзор за их мобилизацией. К 15 августа на службе находилось уже 314 180 бывших кадровых военных[143], что означало значительный прирост обученного и опытного людского состава. Показательно, что все командармы Тухачевского - Корк, Лазаревич, Соллогуб и Сергеев - были бывшими полковниками царской армии.
Тех, кто не мог быть призван, склоняли к добровольному поступлению на службу.
“Нужны добровольцы! Вы, пролетарская молодежь! Вы, сознательные крестьяне! Вы, честные представители интеллигенции! Российские офицеры, понимающие, что Красная Армия защищает свободу и независимость российского народа! Западный фронт зовет вас! Троцкий”[144]
Одним из тех, кто откликнулся на призыв, был Владимир Маяковский. Этот проблемный ребенок революционного движения, чью поэму “150 000 000”, отражавшую его настроение в этот период, осудил Ленин, определив ее как “хулиганский коммунизм”[145], оставил на время поэзию и присоединился к военной деятельности. Он поступил на работу советское агентство печати РОСТА, где применял свои таланты в создании агитплакатов. 19 мая он выступил с докладом для своих коллег о единстве изобразительного искусства и поэзии в пропаганде.[146]
Большое число гражданских было вовлечено в военные работы. Чрезвычайное положение было введено в 24 западных губерниях России. Абсолютный приоритет был отдан военному снаряжению и транспорту. Проводилась массовая мобилизация членов партии. К августу в армейских рядах находилось 65 процентов численного состава партии, или 280 тысяч человек.[147]
Возвращались даже дезертиры. После заверений об отсутствии наказания, около одного миллиона из приблизительно двух с половиной миллионов человек, покинувших зимой Красную Армию, вернулись назад.[148]
