Стратегическое планирование в тех условиях было очень рискованным делом. Твердых оснований для принятия безопасных решений просто не было и не могло быть. Пилсудский сформулировал свой план, еще не зная точного направления наступления Тухачевского, а точнее, еще до того, как сам Тухачевский решил, в каком направлении двигаться. Он исходил из предположения, как оказалось, ошибочного, что главные силы Красной Армии пойдут на Варшаву прямо в западном направлении, возможность же обхода с севера или поворота на юг были оставлены на дальнейшее рассмотрение, исходя из ситуации. План Тухачевского был создан при незнании польских диспозиций, он основывался на предположении, также ошибочном, что польская армия будет оказывать наибольшее сопротивление на подходах к столице. Состояние разведки было слабым. Польская авиация постоянно слепла из-за облачной погоды и сильных туманов, советская же авиация не сумела еще достичь передовых позиций. Разведывательные дозоры и лазутчики на земле не справлялись с задачами в постоянно меняющейся обстановке. Армии численностью в сорок-пятьдесят тысяч человек могли бы быть легко обнаружены, двигайся они в наполеоновском сплоченном стиле; разбросанные же в тумане на площади в несколько сот квадратных километров, они могли скрывать свои намерения до самого момента атаки. Серьезные ошибки были сделаны обеими сторонами. По полученной ранее Пилсудским информации, выходило, что советские 15-я и 3-я армии двигались на север от Варшавы, на самом же деле это была 4-я армия. Тухачевский же вовремя получил план Пилсудского, найденный на теле польского офицера связи, убитого под Хелмом; однако он посчитал это слишком большой удачей, чтобы быть правдой и отбросил бумагу, сочтя сведения фальшивкой или локальным маневром.[234] Таким образом, обе армии двинулись в бой ощупью.
Честное признание Пилсудского об “абсурдности” поставленной пред ним задачи позволяет считать, что его оценка Варшавской битвы ближе к истине. В своей книге “1920 год”, написанной пятью годами позже, он воздерживается от искушения описывать битву стандартными военными терминами, или в виде постановки, разыгранной всеведущими генералами и разрешившейся удачно благодаря лучшему планированию и тактике. Он сам называл ее “дракой” или “
Не прекращающиеся споры касаемо авторства этого знаменитого приказа несущественны. Были ли детали разработаны Пилсудским, Розвадовским, Вейганом, ими всеми, или даже кем-то иным, не имеет значения. Любой трезво мыслящий стратег, знакомый с войной на Окраинах, согласился бы с желательностью похожей диспозиции. Ключевое решение не касалось деталей плана, речь шла о моральной оценке: можно ли рассчитывать на перегруппировку всей армии в течение недели, может ли армия рисковать нарушением боевых порядков, когда неприятель уже стучит в ворота столицы. Такое решение было прерогативой главнокомандующего, и Пилсудский его принял. Он описал это ощущение словами Наполеона, “как жертву родовых мук у молодой женщины, рожающей ребенка”.[237]
