Польское правительство также хотело эвакуироваться в Познань, хотя бы на время. Но возникла проблема. Познань была оплотом национал-демократов, куда отправился Роман Дмовский после его вынужденной отставки из Совета Обороны Государства. Дмовский, находясь в Познани, продолжал усугублять трудности. Он организовал ряд собраний, на которых осуждалось правление Пилсудского, предрекалось падение Варшавы, и выдвигались лозунги об образовании сепаратистского режима на Познаньщине. Он пытался превратить Познань в базу для будущего захвата власти во всей Польше. Расчет его был достаточно хитер. В Познани находилось довольно автономное “Министерство по делам бывшей Прусской Части” и армия Западного (Германского) фронта под командованием старого вояки и заклятого врага Пилсудского, генерала Довбор-Мусницкого, что могло дать основу для создания будущей сепаратистской администрации. Он пользовался доверием у Антанты, на вмешательство которой он рассчитывал, если Красная Армия возьмет Варшаву. 13 августа движение Дмовского зашло так далеко, что премьер Витос вынужден был отправиться в Познань. Витос лично встретился с недружелюбно настроенной толпой. Он произнес простую речь о национальном единстве и необходимости держаться вместе. Он предупредил о том, что немцы первыми воспользуются слабостью Польши, и что создание сепаратистской Познанской провинции является наилучшим способом приглашения немцев вернуться. Его слова имели смысл. Но он был пойти на множество уступок. Он согласился на создание Военного секретариата при Познанском Министерстве и на формирование Западной Резервной армии, под командованием генерала Рашевского. В глазах познанцев, Пилсудскому и Витосу был дан испытательный срок. Если Варшава уцелеет, Познань останется лояльной; если же Варшава падет, Познань пойдет своим путем, а лидеры коалиции приедут как беженцы в провинцию, которой будет править “Правительство Национального Спасения” Дмовского.
В момент, когда политическое единство Польши начинало разваливаться, ее военная готовность достигла пика, главным образом благодаря разумному планированию и титаническим усилиям тогдашнего заместителя военного министра генерала Казимежа Соснковского. Соснковский принял контроль над ситуацией уже 2 июля. Выступая на собрании глав департаментов министерства и Генерального штаба, он подчеркнул изменение характера войны с Советами. Это уже “не партизанская война в крупном масштабе, - сказал он, - а регулярные военные действия массированных сил, где мы встречаем всю огневую мощь и механизированные средства минувшей мировой войны. Война стала национальной, перед нами уже не просто отряды большевистской гвардии, а концентрированные силы всей России”.[220] Он назвал рассказы о непобедимости Будённого “миражами и призраками”, которые испарятся, как только будет собран соразмерный польский кавалерийский корпус. Решающим периодом должны будут стать следующие два месяца, решающим фактором станет моральный дух. Речь Соснковского, произнесенная перед советским наступлением, была столь же прозорливой, сколь и мобилизующей. Она содержала в себе все те меры, касающиеся вооружения, транспорта, рекрутского набора, добровольцев, дисциплины и командования, которые в последующие шесть недель возродили польскую армию.
Перевооружение армии было в критическом состоянии. К концу июня 1920 года кредит Польши на военные нужды был исчерпан. Французский правительственный кредит в 375 миллионов франков был истрачен; правительство Соединенных Штатов предпочитало увеличивать кредит на гражданские, а не на военные цели; британское правительство вовсе не проявляло интереса. Французский и британский военные предводители, маршал Фош и фельдмаршал Уилсон “не видели смысла в вооружении Польши, пока у поляков нет хорошего правительства”.[221] Хотя французский военный министр, Лефевр, одобрил очередной небольшой кредит в пятьдесят миллионов франков, французское министерство финансов отказалось его подтвердить.[222] Вейган считал, что наилучшим источником для снабжения Польши могли бы стать склады, оставшиеся в Германии, но Межсоюзническая Контрольная комиссия уничтожала эти склады так быстро, насколько могла.[223] Единственная удача Польши случилась очень поздно, 26 июля, когда Соединенные Штаты взяли на себя обязательство экипировать и содержать десять польских пехотных дивизий в течение войны.[224] К счастью, доставка прежних заказов продолжалась. Каждый приходивший поезд доставлял все больше необходимой помощи. Например, поезд №79, покинувший И-сюр-Тиль близ Дижона 18 июля, с 20 000 французских, 40 000 британских винтовок и тринадцатью миллионами единиц боеприпасов теоретически вес достаточно вооружений, чтобы выпустить по сотне пуль в каждого из солдат Тухачевского.[225]
