Проблемой оставался транспорт. Правда, германское правительство держалось обещания пропустить в Польшу 150 поездов с вооружениями, но железнодорожники сопротивлялись, и транзит был медленным. Открытие линии из Сигета в Румынии на Львов было нивелировано закрытием Данцига. Главный путь через Италию, Австрию и Чехословакию оставался закрытым.[226]
Все рассчитывали на аэропланы. Они были не только самым современным оружием из существующих и наиболее эффективным ответом советской кавалерии; они могли быть доставлены в Польшу собственным ходом в течение каких-то часов. В Лондоне Уинстон Черчилль запрашивал у британского Генерального штаба, не могут ли эскадрильи Королевских ВВС быть высланы туда из Кёльна.[227] В Варшаве британский посол сэр Хорас Румбольд рассуждал так же:
“Я полагаю,… наилучшее, что мы можем сделать, это прислать сюда массу аэропланов. Этим мы бы смогли быстро и эффективно деморализовать большевиков. С этой же целью мы должны подготовить мощную бомбардировочную эскадрилью с самыми большими бомбами, чтобы разбомбить Москву - вполне выполнимая операция, как мне представляется”.[228].
Ни Черчилль, ни Румбольд не имели никаких шансов осуществить эти полеты своей фантазии, пока Ллойд Джордж оставался у власти. В Париже Падеревский “со слезами на глазах” просил Д’Абернона и Хэнки взять с собой в Польшу эскадрилью, на случай бегства.[229] 8 августа Соснковский просил в телеграмме своего военного атташе в Вашингтоне “отправить столько аэропланов с пилотами, сколько удастся собрать… Бомбардировочная эскадрилья должна иметь боеприпасов по крайней мере на шесть недель”.[230] Это были мысли от отчаяния. На этом этапе только Алкок и Браун могли доставить американские аэропланы для участия в Варшавском сражении. Главным образом польская армия могла рассчитывать только на то вооружение, которым обладала.
Людских же ресурсов в Польше пока хватало. 3 июля Совет Обороны Государства издает воззвание к добровольцам:
“Отечество в опасности! Призываем всех способных к ношению оружия добровольно вступать в ряды армии; мы должны вместе встать единой нерушимой стеной, о грудь всего народа должно разбиться большевистское нашествие! Пусть единство, согласие, напряженный труд соединят нас всех для общего дела! ... Всё для победы! ... К оружию!”[231]
В добровольцы записывались тысячами. В солдаты принимались мужчины от семнадцати до сорока двух лет, а в офицеры до пятидесяти. В течение следующих шести недель записалось столько же, сколько за предыдущие шесть месяцев. К 20 августа было уже 164 615 добровольцев, из них более 40 000 только из Варшавы. Была создана Главная Инспекция по делам добровольцев под началом генерала Юзефа Халлера, которая со временем была способна послать на бой целую добровольческую армию. Эти “халлеровцы”, вступившие в армию в гневе и обученные в спешке, представляли собой достойное гордости формирование.
Накануне битвы к добровольцам присоединились всякого рода неофициальные рекруты. Польская Социалистическая партия направила на фронт свое военное подразделение с депутатом Томашем Арцишевским во главе. Было создано несколько рабочих батальонов, часть в составе Рабочего Полка Обороны Столицы, для несения службы в Варшаве, другие для защиты заводов и рейдов в тылу врага. 4 августа был организован Совет Обороны Столицы (Rada Obrony Stolicy), координировавший действия таких формирований, как Гражданская Стража (Straż Obywatelska), созданная из представителей среднего класса, дефилирующих в шляпах-канотье и жестких воротничках, и Независимого рабочего полка, (Niezależny Pulk Robotniczy), вооруженного дубинками и косами.
Прием добровольцев дополнялся принудительными наборами. В июле 1920 года польская армия призвала пять возрастных групп, а именно 1890-94 годов рождения. Это были люди 25-30 лет, более ответственные и легче обучаемые, чем те, что были призваны в апреле, 1900-1901 годов рождения. Хотя сопротивление набору все еще присутствовало в некоторых удаленных от фронта районах: в Бещадских горах, в Кракове и в Домбровском угольном бассейне, удалось призвать 137 152 человека.
Военная дисциплина укреплялась. Дезертиры не могли рассчитывать на пощаду. Рецидивистов расстреливали. Офицеры должны были служить примером. Уклоняющихся от службы активно отлавливали. В Варшаве перекрывались улицы, трамваи обыскивались патрулями, уполномоченными проверять граждан призывного возраста. Лиц, подозреваемых в шпионаже, подрывной деятельности или действиях, направленных против интересов армии могли сразу подвергнуть военному суду. Соснковский говорил своим офицерам: “Для морально здоровой армии физическое превосходство неприятеля не страшно. Битвы проигрывают не из-за численной слабости, а из-за внутренних болезней войска”[232]
