Зная о развратной жизни Излукина, Лушкевич не возражал против сближения дочери с братьями Гофманами, но ему не хотелось, чтобы такой свежий цветок, как Наташа, слишком рано окропился холодной росой сироты. Поэтому иногда по воскресеньям он просился пойти вместе с внучкой. Сначала он вел Наташу на Китайскую улицу, а после того, как она бросала мелочь в банку Белова, торопился увести ее прочь, словно выполнив миссию. В такие мгновения он ощущал, сколь тяжела становилась ладонь внучки в его руке, потому что та невольно пыталась освободиться. Это вызывало у деда душевную боль, он чувствовал себя грубым пастухом, который насильно оттаскивает юную овечку от любимой зеленой травки. С приходом зимы у Лушкевича обострялся ревматизм, ему трудно было передвигаться, и он не мог сопровождать Наташу по воскресеньям. Сейчас, во время эпидемии, внучке не нужно было ходить в школу, однако она по-прежнему каждый день куда-то уходила, и это вызывало у Лушкевича огромную тревогу. Ведь он слышал, что в Фуцзядяне люди вымирали целыми семьями, а некоторые из домов, где было особенно много зараженных, даже подверглись сожжению. На Пристани тоже не прекращались заражения, и людей изолировали. На кладбище в Новом городе в последнее время в основном хоронили умерших от чумы. Лушкевич хотел, чтобы Наташа сидела дома, но не мог найти на нее управу, и тогда рассказал дочери об открытых им подлинных целях воскресных прогулок внучки в последние два года.
Синькова и подумать не могла, что Наташа, оказывается, уходит к какому-то немому музыкантишке. Она-то полагала, что дочь еще находится в возрасте детских развлечений и по воскресеньям, как птичка, вырвавшаяся из клетки, просто носится по миру.
В тот вечер Синькова пришла в комнату к Наташе и сказала дочери, что есть важное дело, в котором она надеется на ее помощь, поэтому с завтрашнего дня та не сможет уходить кататься на коньках.
У девочки от удивления расширились глаза, и она поинтересовалось, что это за дело.
Синькова ответила: «Раздавать конфеты».
Наташа, ничего не понимая, спросила: «Кому раздавать конфеты?»
– Прихожанам, – пояснила мать.
Священники в церквях Харбина в последнее время собирали средства на помощь жертвам чумы, и Синькова принимала в этом участие. В нескольких церквях Пристани и Нового города она пела без аккомпанемента мессу Баха, побуждая слушателей к благотворительным пожертвованиям. Из-за ее пения в церкви приходило много прихожан из числа ее поклонников. Священник стоял на алтаре, Синькова пела под святыми образами, а рядом с ней стояла специальная ваза для пожертвований. Она была сделана из расписного стекла, высотой более одного фута, шестиугольная, стеклянные грани скреплялись медными полосками, походившими на шесть золотых драконов, устремившихся к небу. На каждой грани была изображена история из Святого писания – родившийся в яслях святой Младенец, несущий крест Иисус и т. д. После службы верующие степенно подходили к вазе и клали в нее деньги, а Синькова лично благодарила каждого за добрый поступок.
Синькова подумала, что если Наташу нарядить ангелом и поставить с корзинкой, наполненной конфетами, рядом с вазой для пожертвований, то каждый благотворитель получит по конфетке и ему будет приятнее возвращаться домой сквозь ветер и снег. Эта внезапно возникшая идея была связана с Чэнь Сюэцин.
Синькова имела смутное представление о том, сколько женщин было у Излукина. Стоило измениться запаху духов, приносимому им домой, как становилось ясно, что он вновь поменял любовницу. Однако, где бы он ни шлялся, были два аромата, которыми он пах регулярно. В первом из них смешивался запах белил и духов, был он какой-то нечистый. Другой же был густой и резкий, напоминал запах жареного сала. Синькова в итоге обнаружила владелиц этих ароматов. Не то чтобы она специально их искала, а наткнулась на них случайно. Нечистый аромат принадлежал японке Митико, которая кроме спрыскивания духами еще и мазала лицо белилами, а когда несколько запахов перемешиваются, то разве может получиться чистый аромат? Другой аромат принадлежал булочнице Нине, что держала лавку рядом с отелем «Модерн». Нина была высокой и здоровенной словно кобыла, имела румяное лицо, зычный голос и большую физическую силу. Она часто перед покупателями поднимала одной рукой металлический стул, стоявший в булочной, да еще приглашала на него присесть, заявляя, что может поднять его и с человеком. Разумеется, никто не осмеливался на него садиться. У других женщин груди были частью тела – хоть они и выдавались вперед, но все же ощущалось, что корни их внутри. У Нины же груди были такими огромными, словно отделились от тела. Они походили на двух милых и толстых кролей, сбежавших из чьего-то имения. Оказавшись в поле зрения, они очень бросались в глаза. Духами она прыскалась щедро, как и пристало ее натуре. Когда муж возвращался домой, неся на себе аромат Нины, то часто бывал размякшим словно глина и сразу после ужина, не дожидаясь, когда покажутся звезды, начинал клевать носом.