– Цзибао – мальчик, его там обижать не будут, наверное, его возьмут в конюхи к Нефритовому императору.
– Эх, я на земле езжу на повозке, сынишка на небе ведет за собой коня, почему же нам с ним вечно суждено быть чьими-то рабами? – с горечью воскликнул Ван Чуньшэнь.
Заметив, что возница не хочет видеть сына конюхом, Цинь Восемь чарок тут же предложил иное:
– Пусть тогда станет отроком в свадебных процессиях.
Но Ван Чуньшэню не понравилось и это предложение, он пробурчал:
– Если мальчик будет ходить в свадебных процессиях, то, став взрослым, наверняка станет мягким как хурма, и женщины будут им вертеть прямо как мной!
Пока Ван Чуньшэнь вздыхал и причитал, Фу Байчуань уже разлил водочку на проводы. Все присутствовавшие подняли по чарке. При чокании несколько чарок образовали цветок лотоса. Но век этого цветка был недолог, только он распустился, как мужчины пригубили по лепестку. Допив водку и словно на самом деле ощущая аромат лотоса, они сделали по глубокому вдоху. Мастер Цинь опустил чарку, поблагодарил Фу Байчуаня, первым вышел из комнаты, разбил ритуальный таз и весь в слезах протянул: «Матушка…», приглашая ее вместе с ним тронуться в путь. Общими усилиями мужчины перенесли лотосовый гроб на повозку.
Повозка покинула дом Циня где-то после трех пополудни. Если бы стояло лето, то солнце, словно женщина с перевязанными ножками, еще бы, пыша жаром, шагало по небу, однако зимой небо темнело рано, солнце в эти дни было подкидышем, которого забросили на западную часть небес, и никому до него не было дела. Его белесое предзакатное сияние перемешалось с дымом от дров и травы, плывшим в небесном пространстве, отчего в Фуцзядяне стало еще сумрачнее. Прохожие на улицах по большей части имели печальный вид и шли, спрятав от холода руки в рукава. Увидев, что мастер Цинь с похоронным флагом направлялся не в направлении кладбища, они понимали, что этот известный в Фуцзядяне почтительный сын собрался отвезти гроб на родину. Сообразив, что к чему, все бросали сочувственный взгляд на черного коня: путь предстоял неблизкий, и главные тяготы выпадут не людям, а ему. По их мнению, к возвращению конь наверняка исхудает так, что от него останутся кожа да кости.
Едва повозка с гробом миновала чайную «Цинфэн», как наткнулась на другой экипаж. По той карете сразу было видно, что она из управы: на крупе резвого коричнево-красного коня виднелось круглое клеймо, а карета была сделана из палисандра, окна по обе стороны были завешены плотными темно-синими стегаными занавесками. Перед каретой не прокладывал путь солдат с высокой табличкой, что говорило о том, что в карете сидит не правитель округа. Так кто же мог ехать в казенной карете?
Пока возница удивлялся, та карета остановилась. Из-за отодвинутой занавески мелькнул изысканный облик. На взгляд этому человеку было около тридцати; крупное квадратное лицо, на переносице очки в изящной золотой оправе, лоб широкий, большие глаза светятся мудростью, уши имеют форму серебряных слитков, уголки губ поджаты – словом, вид этот человек имел весьма изысканный. Он бросил Ван Чуньшэню несколько слов, но тот не разобрал сказанного. На вид он был китайцем, а вот говорил на заморском наречии. Пока возница изумлялся, этот человек уже спустился из кареты.
Он оказался невысокого роста, носил черную фетровую шляпу, кавалерийские сапоги и жесткий суконный мундир, вид у него был внушительный, словно у военного. В зимний холод блестящие латунные пуговицы на мундире выделялись, словно бутоны маргариток. Следом за ним спустился худощавый молодой человек, чуть выше его ростом, в темном стеганом пальто и с серым шарфом на шее. Он сказал Ван Чуньшэню:
– Доктор У спросил тебя, почему повозка везет гроб не на кладбище?
Возница понял, что образованного вида человек перед ним и был тем новым доктором, о котором говорил Фу Байчуань.
Цинь Восемь чарок пояснил:
– Моя матушка умерла, я везу ее домой за заставу.
Доктор У нахмурился, поднял правую руку и, резко махнув, сделал запрещающий жест, затем что-то долго говорил по-заморски, а молодой человек принялся переводить:
– Доктор У сказал, что на период эпидемии нельзя вывозить тела в родные места, он велит вам похоронить здесь.
Указывая на доктора У, Цинь Восемь чарок сказал молодому человеку:
– Ты скажи ему, что, если бы моя матушка умерла от чумы, как бы я осмелился просить людей везти ее в такую даль? Это разве было бы не вредительство? Моя матушка умерла от старости! Вы разве не знаете, что такое смерть от старости? Дожила до преклонных лет, все, что нужно, съела, что нужно, выпила, что нужно, увидела, всем насладилась, устала жить, закрыла глаза и уснула вечным сном. Если не верите, то откройте гроб и сравните, какого цвета лицо у моей матушки, а какого оно цвета у тех, кто умер от чумы!