Чжоу Яоцзу пару раз встречал Ван Чуньшэня. Он бы и не признал его самого, но безошибочно узнавал черного коня. Ван Чуньшэнь, как и другие в похоронной команде, носил выдаваемый всем длинный тулуп, на голове его была собачья шапка, а лицо скрыто за толстой маской. Возница осознавал опасность своего занятия, поэтому, когда Чжоу Яоцзу, узнав коня, захотел подойти к Ван Чуньшэню, тот издалека замахал руками, мол, не надо приближаться. На расстоянии в несколько метров они громко обменялись несколькими словами. Чжоу Яоцзу поинтересовался, действительно ли возница собирается жить с женой У Эра, на что Ван Чуньшэнь ответил: «В Фуцзядяне ведь теперь все знают, что я ее опозорил, куда мне деваться?» Чжоу Яоцзу возразил: «Так она же не девица невинная, что значит опозорил – не опозорил!», и предупредил приятеля, что не нужно позволять женщинам себя одурачить, иначе в этой жизни не стоит и надеяться, что заживешь с милой. Ван Чуньшэнь запрокинул голову к небу и глубоко вздохнул: «На мою несчастную долю не хватило такой хорошей жены, как у тебя!» На что Чжоу Яоцзу вслух ответил: «Да, она всего-то и умеет что печь всякие сладости», но на душе у него стало приятно. И на самом деле, если мужики в Фуцзядяне и завидовали ему, то в основном из-за Юй Цинсю. Однако сам он иногда чувствовал, что жене с ним невесело, ведь она часто пристально смотрела на него, невольно вздыхая, и взгляд ее мерк. Кроме того, до беременности она любила выпить водочки, а выпив, отправлялась бродить по улицам, где не могла удержаться от разговоров с первыми встречными. Он думал, что если бы она в душе не испытывала одиночества, то не вела бы себя таким образом. Еще Чжоу Яоцзу заметил, что жене нравилось с поводом и без повода заговаривать с ним о Фу Байчуане, при этом во время разговора она часто наклоняла голову, чтобы он не видел выражения ее лица. Тот раз, когда, несмотря на неудобства своего положения, она все равно отправилась в шелковый магазин шить маски, муж понял, что сердце жены занято Фу Байчуанем. Однако Чжоу Яоцзу ничего не опасался, ведь Юй Цинсю носила под сердцем его ребенка, а Су Сюлань была женщиной, которую Фу Байчуань никогда не смог бы бросить. Разве могли эти двое несвободных соединиться и быть вместе?!
Заметив, что черный конь исхудал, бока его ввалились, а грива поблекла, Чжоу Яоцзу посоветовал Ван Чуньшэню не перетруждать животное. Если конь надорвется и помрет, то как Ван Чуньшэнь будет работать после чумы? Возница ответил: «У него много сил, я его чувствую», а договорив, прижался лицом к коню. Одетый во все белое Ван Чуньшэнь и его черной масти конь смотрелись рядом словно два призрака.
Все въезды и выезды из Фуцзядяня, даже ледовые переправы, перекрыли солдаты, связь Фуцзядяня с внешним миром была полностью перерезана. После разделения городских кварталов на четыре района на улицах, напротив, прибавилось людей. С введением блокады открытых лавок осталось мало, как зерен риса в жидкой каше, их буквально можно было пересчитать по пальцам. Комитет по борьбе с эпидемией для обеспечения населения жизненно необходимым открыл в каждом районе пункты с дровами и рисом, где жители могли, не потратив ни медяка, получить продукты и вещи. Люди с бирками на плече и маской на лице, таща за собой санки, или же с коромыслом на плечах отправлялись за дровами и рисом. В местах выдачи царило оживление. Заскучавшие сидеть дома мужики, собравшись в кучу, опускали маски, закуривали трубки и на расстоянии в несколько метров перебрасывались шутками. Женщины же при встрече перешептывались о том, кто умер, кого отправили в изолятор и о прочих новостях. Они прослышали, что перед введением блокады некоторые жители, страдавшие кашлем, из опасения оказаться в чумном изоляторе сбежали из города. Больше всего женщины обсуждали, куда те люди могли отправиться. Некоторые говорили, что те сбежали на винокурню семьи Тянь, другие считали, что спрятались в католическом соборе, а кто-то полагал, что они пробили прорубь на Сунгари, прыгнули туда и ушли по реке.