А между тем обитатели города и долины не признавали их своими. Семейство было одинаково чуждо как испанцам, так и индейцам. Патер Иоахим сказал правду. Они действительно были американцами; отец и мать Карлоса очень давно переселились в Сан-Ильдефонсо, появление их казалось несколько загадочным; никто не мог сказать точно, откуда они пришли; люди только догадывались, что они жили раньше где-то на востоке, за Великой прерией. Их недаром прозвали «еретиками». Отцам иезуитам, несмотря на многократные попытки, не удалось обратить их в истинную веру. И они были бы давно уже с позором выгнаны из долины, если бы не благосклонность к ним бывшего коменданта. Население относилось к старому охотнику и его жене с каким-то суеверным страхом. Сосредоточившись впоследствии на матери Карлоса, это чувство приняло новый оттенок. Жители Сан-Ильдефонсо начали называть ее не иначе как колдуньей и ведьмой. Присутствие ее на состязаниях в день святого Хуана объяснялось исключительно настойчивостью Карлоса, пожелавшего, чтобы горячо любимые им мать и сестра приняли участие в общем веселье.
Войдя в ранчо сиболеро Карлоса, мы увидели бы сестру его Розиту сидящей на циновке из пальмовых ветвей и занятой выделкой ребозо. Приспособление, заменявшее ей ткацкий станок, состояло из нескольких грубо сколоченных деревянных частей. Оно казалось таким примитивным, что название машины как-то не подходило к нему. Но длинные серовато-голубые нити, натянутые в виде параллельных линий и слегка дрожащие от прикосновения тонких пальцев молодой девушки, постепенно превращались в великолепные шарфы. Самые кокетливые побланы бывали в восторге от ребозо молодой американки. Она считалась наиболее искусной работницей долины. Подобно тому, как брат ее превосходил всех юношей Сан-Ильдефонсо отвагой и умением ездить верхом, она не знала соперниц в полезном ремесле, бывшем для нее источником существования.
Громадное большинство мексиканских ранчеро довольствовались одной комнатой. В этом отношении маленький домик, прилепившийся к скале, представлял собою исключение. Он состоял из двух комнат. Сиболеро не хотел стеснять мать и сестру своим обществом.
Наиболее радостное впечатление производила обширная кухня, залитая светом благодаря постоянно раскрытой настежь входной двери. В ней помещались небольшой очаг, полдюжины глиняных кувшинов, по форме напоминающих урны, несколько горшков и сковородок, камень для размельчения маиса, несколько «петатэ» и бизоньих шкур вместо стульев, мешок муки, пучки сухих трав и связки красного и зеленого перца.
Человек, случайно заглянувший в маленький ранчо сиболеро Карлоса, напрасно стал бы искать глазами изображения святых. По всей вероятности, это был единственный дом в долине, обходившийся без подобных изображений. Недаром трех американцев заклеймили прозвищем еретиков.
Войдя в дом сиболеро, вы увидели бы старуху, греющуюся подле очага и курящую трубку, набитую пунче[56]. Старуха эта производила странное впечатление. По всей вероятности, жизнь ее протекала не совсем обычно. Никто из обитателей Сан-Ильдефонсо не имел понятия об ее прошлом. Заостренные, угловатые черты лица, совершенно седые, но густые и пышные волосы, мрачный блеск глаз – все делало мать Карлоса не похожей на других женщин. Далеко не одним только невежественным людям она казалась загадочной, необыкновенной, странной. Что же удивляться тому, что местные жители, не отличавшиеся образованностью и вдобавок находившиеся под влиянием духовенства, искренне считали старую американку «ведьмой»?
Стоя на коленях, Розита проводила маленьким ткацким челноком по хлопку и серебристым голосом пела то какую-нибудь веселую песню обитателей американских девственных лесов – одну из тех, которым научила ее мать, – то сентиментальный старинный испанский романс вроде «Трубадура», то какую-нибудь современную мелодию. Больше всего нравился ей «Трубадур». И когда она брала свою мандолину и начинала петь этот романс, редко кто оставался равнодушным к ее пению.
В этот день она пела только для того, чтобы скоротать часы и хоть немного отвлечься от однообразной работы. Но даже без аккомпанемента ее голос звучал необычайно мелодично.
Старуха отложила в сторону свою трубку и энергично принялась за работу. Она сучила нитки, из которых дочь ее пряла ребозо. Прядильная машина отличалась еще большею примитивностью, чем ткацкий станок. Это было простое допотопное веретено. Но с его помощью старушка ухитрялась выделывать нитки не менее гладкие и тонкие, чем те, которые выходят из знаменитой «дженни»[57].
– Бедный милый Карлос! Раз, два, три, четыре, пять, шесть… У меня сделано шесть зарубок. Значит, он уже шесть дней в пути. Наверное, караван его уже перебрался через Столбовую равнину. На этот раз я почему-то не особенно беспокоюсь за него. А ты, мама? Я верю, что путешествие его будет удачным и индейцы окажут ему хороший прием.
– Никогда не беспокойся за него, голубка! Мой храбрый мальчик взял с собой отцовский карабин. А он владеет оружием, как никто. Никогда не бойся за Карлоса.
