Пакстонские парни считали всех индейцев одинаковыми и не хотели видеть в них людей. «Разве можно объявить войну, — заявлял их идеолог, — части нации, а не всей нации?» Франклин в свою очередь использовал памфлет, чтобы осудить националистические предубеждения и защитить терпимость, лежавшую в основе его политического кредо. «Если индеец причиняет вред мне, разве из этого следует, что я должен мстить за это всем индейцам? — спрашивал он. — Единственное преступление этих бедняг, по-видимому, состоит в том, что они имеют красноватую кожу и черные волосы». Аморально, утверждал он, наказывать человека за то, что, возможно, сделали другие представители его расы, племени или группы. «Если какой-то мужчина с веснушчатым лицом и рыжими волосами убьет мою жену или моего ребенка, что же, я вправе убивать всех веснушчатых и рыжеволосых мужчин, женщин и детей, которых впоследствии встречу?!»
Подкрепляя свою точку зрения, он предоставил исторические примеры того, как разные народы — евреи, мусульмане, мавры, чернокожие и индейцы — демонстрируют нравственное поведение и толерантность. В заключение Франклин указывал: если пакстонские парни попытаются направиться в Филадельфию, необходимо всем миром дружно встать у них на пути и отдать их под суд. Игнорируя незначительные противоречия, он предупреждал о коллективной вине, которая в противном случае ляжет на всех белых. «Пока правосудие не свершится, вина за убийство будет лежать на всей нации»[245].
Этот памфлет позднее принес Франклину-политику много вреда, поскольку отражал его изначальное предубеждение к немецким поселенцам, а также пожизненное отвращение к пресвитерианско-кальвинистскому учению. Он высказал отвращение к жителям пограничных областей, назвав их «варварами», которые своими действиями навлекли «вечный позор на свою страну и людей своего цвета кожи». Хотя Франклин и был во многих отношениях популистом, он с подозрением относился к черни. Его взгляды, как обычно, отражали точку зрения среднего класса, не доверявшего ни неумытому сброду, ни сформировавшимся элитам.
В субботу 4 февраля, через неделю после выхода памфлета Франклина, губернатор Джон Пенн созвал массовое собрание вблизи здания законодательного органа штата. Пакстонские парни начали движение к городу. Поначалу Пенн выказал решимость. Он приказал арестовать главарей банды, распорядился вывести на передовые позиции британские войска и призвал собравшихся присоединиться к отрядам народной милиции, которые организовывались в том числе и под руководством Франклина. Даже многие квакеры взялись за оружие, в то время как большинство городских пресвитериан это сделать отказались.
В субботу около полуночи толпа из двухсот пятидесяти человек достигла Джермантауна, расположенного к северу от Филадельфии. Звон церковных колоколов подал сигнал тревоги, и в возникшем хаосе образовался неожиданный альянс. Губернатор Пенн, как писал Франклин своему другу, «после сигнала тревоги оказал мне честь, явившись в полночь ко мне вместе со своими помощниками за советом и с просьбой сделать мой дом на какое-то время его штаб-квартирой». Пенн зашел настолько далеко, что предложил Франклину контроль за народным ополчением, от чего Франклин благоразумно отказался. «Я предпочел носить мушкет и укреплять власть губернатора, служа примером послушного выполнения его приказов»[246].
Франклин и другие горожане, включая многих квакеров, хотели, чтобы губернатор отдал приказ об атаке. Вместо этого Пенн решил направить делегацию из семи видных граждан города, включая и Франклина, на встречу с пакстонскими парнями. «Принятый нами боевой вид и аргументы, которые мы использовали в переговорах с инсургентами, — вспоминал позже Франклин, — восстановили спокойствие в городе». Толпа согласилась разойтись при условии, что нескольким вожакам будет позволено войти в город, чтобы подать жалобы.
По мере того как напряженность в отношениях с пакстонскими парнями ослабевала, антагонизм между Франклином и Пенном восстанавливался. Франклин выбрал жесткий курс действий. Он хотел, чтобы губернатор и Ассамблея единым фронтом выступили против пакстонских делегатов и задержали их как ответственных за массовые убийства. Однако губернатор понимал политические выгоды союза с пресвитерианами и немецкими иммигрантами, которые симпатизировали жителям пограничных районов (и были оскорблены резкими словами, которые написал Франклин). Поэтому он встретился с представителями пакстонских парней тайно, вежливо их выслушал и пообещал не выдвигать против них никаких обвинений. По их предложению он также организовал выплату щедрых вознаграждений за каждый скальп индейца — мужской или женский.
