Увы, мадам Брийон, уловив сделанный намек, подала сигнал к поспешному отступлению. «Не осмеливаюсь решать этот вопрос без консультаций с тем ближним, жены которого вы возжелали», — написала она, имея в виду своего мужа. Она поясняла, что существуют двойные стандарты, которые должна соблюдать. «Вы мужчина, а я женщина, и хотя мы сможем думать в одном направлении, должны говорить и действовать по-разному. Возможно, нет большого вреда в том, что мужчина имеет желания и поддается им; женщина также может иметь желания, но поддаваться им она не должна».
Сама она ничего не знала о том, что ее муж следует двойным стандартам. И вновь не кто иной, как Джон Адамс, описал в шокирующих деталях ситуацию, которую наблюдал, когда Франклин взял его на обед к Брийонам, где собралась «большая компания представителей обоих полов». Мадам Брийон показалась Адамсу «одной из красивейших женщин Франции», а ее муж «грубым сельским помещиком». Среди гостей была одна «очень некрасивая и неуклюжая женщина». «Позднее я узнал от доктора Франклина и от его внука, — отмечал Адамс, — что эта женщина — любовница господина Брийона». Он также высказал догадку, но на этот раз безосновательную, что мадам Брийон имела любовную связь с другим соседом. «Я был удивлен, что эти люди могли существовать вместе в таких, по-видимому, дружеских отношениях и не пытаться при этом перерезать друг другу горло. Но я совсем не знал общества».
Год спустя мадам Брийон узнала наконец о любовной связи своего мужа с «некрасивой» молодой женщиной, мадемуазель Жюпен, гувернанткой ее дочерей. Она выгнала ее из дома, но затем стала опасаться, что та получит должность экономки у Франклина. После того как Франклин во время встречи один на один за закрытыми дверями своего кабинета уверил ее, что не имеет намерения нанимать эту женщину, мадам Брийон написала ему письмо, выдававшее облегчение. «Моя душа успокоилась, мой дорогой папа, так как она высказала все наболевшее вашей душе и больше не боится, что мадемуазель Ж. может поселиться у вас и стать источником ваших мучений»[450].
Еще до этого приступа ревности мадам Брийон начала прилагать усилия к тому, чтобы Франклин перестал обращать внимание на других женщин, несмотря на то что сам он не был расположен умерять свой пыл. «Когда вы расточаете вашу дружбу, как вы делали это прежде, моя симпатия к вам не ослабевает, но отныне я буду стараться быть строже к вашим проступкам», — угрожала она.
В своем ясном, но в то же время игривом ответе Франклин утверждал, что она не имеет права предъявлять к нему такие собственнические требования. «Вы отвергаете и полностью исключаете все плотское в нашей взаимной привязанности, дозволяя мне только несколько поцелуев, учтивых и целомудренных, подобных тем, которые вы могли бы разрешить вашим маленьким кузенам, — упрекал он ее. — Что я получаю такого особенного, что способно помешать мне платить той же монетой другим?»
Он включил в свое письмо проект договора о «мире, дружбе и любви», состоявшего из девяти статей. Договор начинался со статей, которые устроили бы ее, а далее следовали статьи, декларировавшие в значительной степени противоположное, которые устроило бы его. В одной из первых статей говорилось о том, что «господин Ф. будет приходить к ней всякий раз, когда она пошлет за ним», и что он «будет оставаться с ней до тех пор, пока это будет доставлять ей удовольствие». С другой стороны, его условия предполагали, что «он будет покидать мадам Б. всякий раз, когда ему заблагорассудится» и что «сможет не появляться у нее столько, сколько ему захочется». Заключительная статья договора развязывала ему руки, поскольку разрешала «любить любую другую женщину до тех пор, пока будет находить ее любезной его сердцу». Однако при этом он добавлял, что не имеет «большой надежды» на одобрение ею последнего предложения и что «я не слишком рассчитываю встретить другую женщину, которую смог бы любить столь же нежно»[451].
Описывая свои сексуальные желания, Франклин мог быть откровенно сладострастным: «Мой маленький мальчуган, которого вы должны были бы нежно любить, вместо того чтобы быть откормленным и веселым, подобно тем, которые присутствуют на ваших элегантных рисунках, остается слабым и жаждущим пищи, которой вы его так бесчеловечно лишаете». Мадам Брийон продолжала эпистолярный диалог, называя Франклина эпикурейцем, желающим «упитанной, полнощекой любви», а себя — сторонницей платонизма, которая «старается притупить его маленькие стрелы». В другом содержащем непристойные намеки письме он рассказывает басню о человеке, отказавшемся одолжить своих коней другу. Но сам он был не таким. «Вы знаете, что я готов пожертвовать прекрасными крупными конями».
