После десятков чувственных выпадов и уверток, осуществленных ими по крайней мере на бумаге, мадам Брийон отвергла раз и навсегда его страстные желания плотской любви. В обмен она также прекратила попытки помешать ему искать такой любви где-то еще. «Платонизм, возможно, не является самым веселым учением, но зато служит надежной защитой для прекрасного пола, — писала она. — Следовательно, дама, которая находит его подходящим, советует джентльмену кормить своего фаворита за другими столами, а не за теми, которые накрывает она, поскольку на них всегда будет подаваться слишком скудная пища для его ненасытного аппетита»[452]. Письмо, завершавшееся приглашением на чай на следующий день, не положило конец их отношениям. Они просто приобрели другую форму. Мадам Брийон заявила, что впредь хотела бы исполнять роль обожающей отца дочери, а ему назначает роль любящего отца.
Именно к отцу обращается эта нежная и любящая дочь. Когда-то у меня был отец, лучший из мужчин, мой самый близкий друг. Я потеряла его слишком рано! Вы часто спрашивали меня: «Не мог бы я занять место того, о котором вы горюете?» И вы рассказали мне о гуманном обычае некоторых дикарей, которые принимают в свои семьи военнопленных взамен умерших родственников. Вы заняли в моем сердце место моего отца.
Франклин, либо по собственному желанию, либо по необходимости, дал формальное согласие. «С бесконечным удовольствием принимаю, мой дорогой друг, предложение, которое вы сделали с такой добротой, выступить в качестве вашего отца», — писал он. И далее ударялся в философию. Как поведал он Бенни и Темплу, для него важно именно сейчас, когда пребывает вдали от Филадельфии, где живет его собственная «возлюбленная дочь», всегда иметь рядом с собой отпрыска, который «позаботится обо мне и закроет мои глаза, когда я обрету вечный покой». Он обещал, что будет изо всех сил стараться исполнять свою роль как можно лучше. «Я люблю вас как отец, всем сердцем. По правде говоря, иногда подозреваю, что мое сердце хочет пойти дальше, но пытаюсь скрыть это от себя»[453].
Трансформация их отношений помогла Франклину сочинить одну из его самых грустных и откровенных маленьких историй под названием «Поденка» (The Ephemera), написанную для мадам Брийон после одной из прогулок в ее саду (тема подсказана статьей, напечатанной им в «Пенсильванской газете» пятьдесят лет тому назад). Как-то ему довелось подслушать, писал он, жалобу одной из крошечных мушек-однодневок, которая поняла, что семь часов, отведенные ей для жизни, подходят к концу.
Я видела, как рождаются, преуспевают и исчезают поколения. Мои нынешние друзья являются детьми и внуками друзей моей молодости, которых, увы, больше нет на свете! И хотя я пока еще достаточно здорова, но должна скоро последовать за ними, так как по закону природы не могу ожидать, что проживу на семь или восемь минут дольше. Какой сейчас смысл во всех моих трудах по сбору нектара на этом листе, если я не смогу ими воспользоваться!
Мои друзья утешают меня мыслью об имени, которое оставлю после себя. Они говорят, что я достаточно долго жила для природы и для славы. Но что такое слава для Поденки, которой больше не существует?
Для меня после всех моих страстных поисков теперь не осталось никаких прочных удовольствий, кроме размышлений о долгой жизни, потраченной со смыслом, чувствительной беседы с немногими любезными дамами-поденками и доброй улыбки и гармонии, исходивших от всегда любезной Brillante (сверкающей){81} [454].
