Томас Пенн, хозяин колонии, понимал, какие последствия могут иметь действия Франклина. «Эта ассоциация основана на неуважительном отношении к правительству, — писал он секретарю советника губернатора, — эта кампания немногим отличается от государственной измены». В последующем письме он назвал Франклина «в некотором роде народным трибуном» и посетовал: «Он опасен, и я был бы очень рад [если бы] он жил в любой другой стране, так как, на мой взгляд, это весьма подозрительный человек».
К лету 1748 года угроза войны миновала, а Милицейская ассоциация Франклина была расформирована. Он не предпринимал попыток воспользоваться новыми полномочиями и популярностью. Однако вынесенные уроки остались с ним. Он осознавал, что колонистам, возможно, придется заботиться о себе самостоятельно, а не полагаться на британских губернаторов, что могущественная элита не заслуживает оправданий и что «мы, люди, принадлежащие среднему классу» рабочих и торговцев, на новой земле должны стать движущей силой, достойной уважения. Это также укрепило его в личной убежденности, что люди, а однажды, возможно, и колонии, могли бы достичь большего, объединись они в одно целое, вместо того чтобы оставаться отдельными ниточками льна[150].
Типография Франклина к этому времени стала успешной, вертикально интегрированной группой компаний. Он был владельцем печатного станка, издательства, газеты, серии альманахов и частично контролировал почтовую систему. Напечатанные им книги имели успех и были весьма различными: от Библий и Псалтырей до романа Сэмюэла Ричардсона «Памела» (1744), истории, в которой Франклина, наверное, прельстило сочетание колоритности и морализаторства («Памела» стала первым романом, опубликованным в Америке). Он также учредил сеть прибыльных товариществ и франшизы от Ньюпорта и Нью-Йорка до Чарльстона и Антигуа. Деньги плыли рекой, большую часть он инвестировал, причем довольно мудро, в недвижимость на территории Филадельфии. «Жизненный опыт позволил мне, — вспоминает он, — сделать одно верное наблюдение: после того, как вы заработали свои первые сто фунтов, намного легче заработать вторые».
Однако Франклин не ставил себе цели накопить денег. Несмотря на корыстолюбивые настроения и высказывания Бедного Ричарда и репутацию крайне экономного человека, заработанную со временем, его душа не стала душой жадного капиталиста. Он писал матери: «Я бы предпочел, чтобы обо мне сказали: „Он жил с пользой для других“, а не „Он умер богатым“».
Таким образом, в 1748 году, в возрасте сорока двух лет (теперь понятно — в самой середине своей жзни), он ушел в отставку и передал издательское дело старшему рабочему Дэвиду Холлу. Тщательно продуманная партнерская сделка, которую заключил Франклин, по меркам большинства людей принесла ему целое состояние: она гарантировала половину типографской прибыли в продолжение последующих восемнадцати лет, что в среднем составляло ежегодную сумму в шестьсот пятьдесят франков. В те времена, когда обычный клерк зарабатывал около двадцати пяти фунтов в год, этого было достаточно, чтобы обеспечить себе более чем комфортное существование. Он не видел причин продолжать делать привычную работу и зарабатывать еще больше. Теперь, как Франклин написал Кедуолладеру Колдену, он будет «проводить свободное время за чтением, научными занятиями, ставить эксперименты и вольно общаться с чистосердечными и почтенными людьми, которые удостоили меня своей дружбой»[151].
До этого времени Франклин с гордостью называл себя представителем рабочего класса, обыкновенным торговцем, лишенным аристократических замашек и даже пренебрегшим ими. Таким же образом он с гордостью охарактеризовал себя уже в конце 1760-х, когда возросла его враждебность к британской власти (а его надежды на покровительство людей, занимающих высокие посты, разбились). Именно так он изобразил себя в автобиографии, которую начал писать в 1771 году. Такую же роль он играл, став революционным повстанцем, дипломатическим представителем в меховой шапке, ярым врагом знаков личного достоинства, передающихся по наследству, и подобных привилегий.
Однако в течение примерно десяти лет после отставки он временами воображал себя утонченным джентльменом. В своем разрушающем каноны труде «Радикализм американской революции» историк Гордон Вуд назвал его «одним из самых аристократических отцов-основателей». Это суждение, возможно, слишком решительно или несколько расширяет рамки понятия «аристократический», так как даже в годы, последовавшие за уходом в отставку, Франклин воздерживался от большинства элитарных претензий и оставался старомодным во взглядах. Но отставка и вправду возвестила период в его жизни, когда у него появилось стремление быть если не частью знати, то по меньшей мере, как утверждает Вуд, «джентльменом-философом и государственным деятелем» с оттенком «просвещенного аристократизма»[152].
