Диофант безразлично выслушал базилиссу, лишь постукивал указательным пальцем по навершию меча, в тревожном ожидании развязки. Трудно быть призраком, влачить жалкое существование и не получать встряски даже от гнева кровожадного нечто. Ведьма! Пусть сверкает черными глазищами и порычит в облике зверушки из экзотического зверинца. Таксиарх даже улыбнулся от таких мыслей, которые появились в голове, потому что мертвым терять нечего, а вот живым…
— Сириск! Все записал? — холодно сказала богиня, — Указано ли лохаргам священное место?
— Нет, божественная! — несколько более резко, чем следовало, ответил Диофант и вызвал очередную вспышку гнева.
— Исчезни! — разозлилась самодержица и лишь одним взглядом превратила наглеца в безмолвную тень под потолком, — Сириск! Твой дед, Парменонт, был первым жрецом в моем храме, не так ли?
— Вы ошибаетесь, царственная, — растерянно ответил летописец и мрачно посмотрел на тень Диофанта, — Первым жрецом храма Вашей божественности был мой прадед, Агесилай Гераклейский!
— Исчезни! — буркнула Дева и обернулась к Гикии, — Каковы наглецы!
— Уже исчезаю, госпожа! — прошептала дочь Лисимаха и улетучилась вслед за вожаком стигийской стаи.
Дева нехотя поднялась с трона и подошла к бассейну в центре зала. Неподвижное водное зеркало стало матовым, потом в его глубине появились очертания неясных фигур и, наконец-то, изображение приобрело перспективу. Богиня мягко коснулась мыслей человека, сидевшего возле угасавшего костра, ощутила тревогу и смятение избранника и покачала головой. Дворец содрогнулся и портик, на берегу светового моря, обрушился вместе с изрядным куском источенной штормами скалы. Вода в бассейне замутилась, разрушив видение, а Дева с трудом удержалась на ногах, успев опереться на колонну. Еще один толчок и богиня, ужас то какой, упала на колени, к вящему удовольствию более могучего противника. Хотела подняться, но очередной толчок изрезал пол торжественного атрия трещинами и швырнул тело к подножию трона. Впервые Дева ревела, подобно обычной смертной девчонке ревела, размазывая холеной рукой слезы по щекам. Ей помогли подняться и базилисса, прижавшись к плечу Диофанта, почти успокоилась, прекрасно зная, что о минутной слабости никто не узнает. Удивительная вещь, но стоило ощутить опору, и память услужливо подсказала, пожалуй, единственно верное решение.
«Город жил, город старился, город почил.
Желтый саван травы над камнями застыл.
Спят под ним мертвецы сорока поколений.
И роятся шакалы у старых могил».
Ближе к полуночи с, окаймляющих плато, вершин начала спускаться противная сырость, и костер задымил, придавленный распростертой ладонью южной ночи. Даже сухой хворост шипел на углях так, словно насквозь пропитался водой. Морозов зябко поежился и ругнулся по поводу едкости дыма, выедавшего глаза. Нормальные люди уже третий сон в палатках видели, а идиоты-шизофреники ожидали призраков. Сделал еще парочку глотков спиртного, снял пиджак и принялся раздувать едва живое пламя. Хрустнула ветка.
— Кто здесь? — по-немецки спросил врангелевец, — Фарид, ты?
Ответа не последовало, да и сами шаги затихли, словно полуночник испугался, обнаружив что в сонном лагере кто-то бодрствует, помимо часовых. Вспыхнул огонек папиросы и из темноты шагнул приземистый человек в костюме военного покроя. Он немного постоял возле кучи дров и неторопливо подошел к темно-багровой яме костра.
— Не помешал? — с сильным акцентом спросил незнакомец, — Что-то не спится, видно воздух тяжелый. У Вас тоже бессонница?
Голос показался Андрею знакомым, причем настолько знакомым, что рука произвольно потянулась к револьверу. Вспомнилось лихое лето двадцатого, когда после отчаянного десанта удалось прогнать краснопузых к Донбассу, и штыковые атаки белогвардейцев напоминали времена похода на Москву Добровольческой армии.
— Присаживайтесь, хотя с костром что-то неладное, — буркнул Морозов, достал папиросу и нервно прикурил от едва тлевшей головешки, чтобы остаться неузнанным.
