Ну конечно же, у Каллума был парень. Я была так зациклена на себе, что мне даже в голову не приходило, что я для него была не объектом желания, что он, может, совершенно искренне хотел стать моим другом. И та бессонная ночь, которую мы провели вместе, была совершенным недопониманием. Если только Каллум не наврал насчет парня, чтобы сохранить лицо. Может быть, он действительно купил мне цветы, но струсил в последний момент. Возможно, он понял, что не интересен мне, и так устыдился, что прикинулся геем. Я бы могла так себя повести на его месте.
В итоге мы засунули их в двери жилого здания, у которого находилось огромное количество штольперштайне, тех медных табличек. Мы прошлись по турецкому базару вдоль канала Ландвер в Майбахуфере. Каллум купил тахини, лепешки и треугольный бурек. Он настоял, чтобы я откусила, и это было, вероятно, самое вкусное, что я когда-либо пробовала: очень легкое слоеное тесто фило с начинкой из феты и шпината. Мы сели на лавочку с видом на канал. Он предложил мне еще бурек, а когда я отказалась, сказал, что волнуется за меня.
– Что значит «волнуешься»? Каллум, я в порядке. Правда в порядке.
– Прости, Дафна, но ты кажешься, не знаю, маниакальной. Я знаю, что ты много бегаешь, но выглядишь ты печальной и больной.
– Ох, Каллум, как это мило. Спасибо тебе за беспокойство, но я в порядке, правда. На самом деле все даже прекрасно. Живу на полную катушку. Это Берлин, детка!
Каллум промолчал. Казалось, он сам устал от собственной эмпатии, словно выражение беспокойства – это жест неимоверной храбрости беспрецедентного альтруизма.
Я посмотрела в телефон, пока он жевал бурек. Пришло сообщение от Кэт: «Дафна, я уехала из Берлина».
Я сказала Каллуму: «Прости, форс-мажор!» – одними губами и оставила его там в недоумении, сжимающим у груди пакеты с едой, которые купил нам на двоих. С тех пор мы не виделись. Достаточно отойдя от рынка, я позвонила Кэт. Она точно не говорила, что случилось, упомянула только тройничок, что все приняло жестокий оборот и куда-то пропали деньги. После яростной ссоры с Ларсом ей стало страшно, и ее родители приехали из Стокгольма, чтобы забрать ее той же ночью. Вот что значат финансовые привилегии для двадцатилетних. Если у вас есть родители, готовые помочь, когда все летит к чертям, хуже уже не будет. Я страдала раньше, страдала и теперь, живя в Берлине, но это было по-своему захватывающе – танцевать на грани, не страшась последствий. Я всегда была в звонке от помощи. Насколько же мощнее был бы мой страх, не будь у меня этой подушки безопасности. Кэт очень тщательно скрывала свою. Она вообще не упоминала родителей.
– Я вернусь. Просто надо взять перерыв. Я так устала от жизни здесь, а ты? Ты выглядела не очень хорошо при последней встрече.
– О нет, у меня все хорошо. Даже отлично. Я встречаюсь с тем немцем, о котором рассказывала тебе, помнишь, с Милошем?
– Это хорошо. Можете приехать ко мне вдвоем. Если захотите посмотреть Стокгольм.
– Да, звучит отлично. Мне нравится.
– Ладно, тогда звони в любое время.
– Ты тоже, Кэт. Мне очень жаль, что с Ларсом так вышло. До связи, пока.
Отчасти я буду по ней скучать. Мы могли бы стать друзьями. Я бы побудила ее серьезнее отнестись к занятиям, порвать с Ларсом. Она бы приглашала меня в ночные клубы и показывала ту берлинскую жизнь, которая обходила меня стороной. Она бы вытащила меня из моих загонов по поводу еды и чрезмерных физических нагрузок. Мы хорошо смотрелись вместе на прогулках. Мы были похожи, но наши отношения были запятнаны настороженностью и чрезмерным страхом разоблачения. Мы видели друг друга слишком хорошо. Она была единственной из всех моих знакомых, кто видел мои страдания за ярким и стойким фасадом, а я видела ее сквозь образ девушки-тусовщицы. Она выставляла свою ненормальность напоказ, а я прятала глубоко внутрь. Я знала, что она принимает наркотики, чтобы хоть как-то выносить Ларса. Она знала, что у меня проблемы. Мы могли бы друг другу помочь. Но шок самосознания очень тяжело вынести. Я радовалась ее отъезду. Учитывая наше поведение, статистически было маловероятным, что мы обе преуспеем в жизни в Берлине. У меня было странное чувство превосходства, которого не было у нее. И я ошибочно полагала, что оно увеличивает мои шансы на успех.
Это случилось двадцать пятого сентября, за день до приезда Милоша. Я наворачивала кубики сырой свеклы со шрирачей и слушала немецкий тру-крайм-подкаст под названием «Цайт Фербрёхен». Мне с трудом удавалось защитить белье Касс от оранжевого соуса, немного попало на ее декоративную подушку, которую я перевернула, чтобы Милош ничего не увидел, когда придет в гости.
