Когда я подходила к стойке, он заканчивал готовить капучино. Он вертел питчеры на пальцах, как пистолеты опытный стрелок, и вставлял форсунку в молоко, хлопая по ней, как наездник по лошади. Он был бариста-версией Супер-Майка. Такое мастерство владения большой блестящей стальной кофемашиной выглядит сексуально, но на деле бесит. Он сказал, что они как раз ищут сотрудника, и спросил, могу ли я приступить как можно скорее. Я только написала на листке свой номер, как меня похлопали по плечу.
– Дафна?
Я застыла, ожидая увидеть Рихарда Граузама – но он такой жадный, что ни за что не купил бы здесь кофе, – или Себастьяна, которому место вроде «Двух лун» очень подходит. Оказалось, это не Себастьян, а его сосед из университета, американец по имени Колтон, с которым я флиртовала, чтобы выбесить Себастьяна. Он был хорош собой и выглядел очень по-американски: крупные белые зубы размером с надгробные камни, веснушки, зеленые глаза, миниатюрный нос, как у ящерки. Он был из первой категории (поклонники «Маленького принца»), маскирующийся под категорию шесть (вояки), но его выдавал прикид. На нем были рубашка в клетку, куртка фирмы «Патагония» и такие же этичные ботинки от «Вежа», как у бариста, – единственный признак берлинской моды в его гламурном американском обмундировании.
– Колтон! – воскликнула я. – Что ты здесь делаешь?
– К Себастьяну приехал! Вот это да, я же не видел вас с самого выпуска, а теперь встретил сразу обоих за день! Он не говорил, что ты переехала в Берлин!
– Что? – Я изобразила удивление. – Себастьян тоже в Берлине?! Вот это да! Я понятия не имела.
– Что, правда? Да, он за углом живет.
– Вау, какое совпадение.
– Так ты приехала к кому-то в гости или по работе?
Я взглянула на стойку бариста, где до сих пор в открытую лежало мое резюме. Противилась порыву схватить его и разорвать на куски.
– А, да! Я работаю на юриста в сфере прав человека из СУ[38]. (А это, блин, еще откуда взялось?)
– Потрясающе!
К тому моменту за нами уже собралась очередь. Я дала Колтону заказать макиато навынос и постояла с ним у двери, пока напиток готовили.
– А ты, Колтон? Чем занимаешься сейчас?
– Ну, я все еще работаю в Оксфордском иммиграционном фонде. Помнишь, я основал его в последний год учебы, чтобы помогать юридически мигрантам, которых удерживают под арестом?
– Да, да, помню, – соврала я. – Так ты здесь просто навестить Себастьяна?
– Да! Эй, приходи к нам сегодня. Он устраивает вечеринку дома! Уверен, он тебе обрадуется.
– Слушай, Колтон, мы не очень хорошо расстались. Думаю, мне не стоит приходить.
– Хорошо, тогда, может, обменяемся номерами телефонов? Встретимся как-нибудь.
– Не могу, у меня есть парень, – ответила я, намеренно искажая его дружелюбное предложение. – Он немец, – подумав, добавила я.
Я оставила Колтона у «Двух лун» в ожидании его макиато. Интересно, расскажет ли он Себастьяну о моей потрясающей работе и немецком парне и слышал ли он, как я говорю бариста да, потому что я свободна все время и нет, у меня нет других дел? Кошмарные мысли о том, что однажды Себастьян или кто-то из моих университетских знакомых увидит меня в роли официантки, так пугали меня, что я не ответила на звонок из «Двух лун» позже днем и не попыталась найти другую работу в Берлине.
Двенадцатого сентября мне пришел имейл от Э.Г. о том, что она вернулась в квартиру на Губерштрассе. Она не поблагодарила меня ни за тщательную уборку, ни за оплаченные три месяца аренды, в течение которых я там даже не жила. Она написала, что возвращает мне залог за вычетом сотни евро за разбитые тарелки и чашки и белье из Икеа, которое я окрасила в бледно-розовый. Я подумывала отправить ей гневный ответ: «Спасибо большое, что дала мне пожить в своем уютном гнездышке, где меня дважды чуть не убили. Считай эти сто евро благодарностью за предоставление такого прекрасного жилья». Но не отправила. Я выпустила свою пассивно-агрессивную энергию, согласившись прогуляться с Каллумом, на чьи сообщения уже давно не отвечала.
Он ждал меня у входа в метро, печатая что-то в телефоне. Под мышкой у него был букет того, что выглядело как розы. Цветы были ужасными, вода капала из бутонов так, будто их недавно вынули из морозильника и они начали оттаивать. Что? Он купил цветы для меня? Так это свидание! Никаких сомнений… Так, он меня увидел, уже ничего не поделать, надо выживать, надо сказать привет и пропасть навсегда и никогда больше с ним не говорить. Сердце у меня ухнуло, а его лицо осветилось, когда я заключила его в объятия Иуды.
– Прости, – сказал он, уронив мокрый букет. – Мой парень подарил мне их сегодня, и я не знаю, что с ними делать.
