– Нет, совсем не так, то есть… – вначале уверенно, а затем, поймав на себе встревоженный взгляд девушки, перебил ЕЕ Герман. – То есть так, конечно, но это не главное. По моему, жизнь – это прежде всего ответственность. Ответственность за себя и свои поступки. Ответственность перед самим собой и самой природой. А еще, наверное, твоя собственная индивидуальность, неповторимость и значимость. Что-то вроде чувства незаменимости, как ни высокопарно это звучит. Это, когда только ты один вправе всегда принимать решения и отвечать за них по полной форме. Это, когда ты способен сделать нечто такое, что никто до тебя ранее не делал и после уже не сможет тебя повторить. Это, когда ты на самом деле чувствуешь, что будущее зависит от тебя самого… Ну, и разумеется, от других. Таких же, как ты сам. А иначе?! Зачем такая жизнь, банальная и повторяющаяся, кому-то нужна? Жизнь, в которой каждое утро восходит солнце, а каждый вечер луна. Жизнь, в которой все неизменно, незыблемо и всем давно знакомо. Именно так, Апонас Никитович. Это все, что я думаю о жизни. А вот ваш Гома, например, способен рисковать чем-то или во имя чего-то? Особенно, если этот риск ничем не оправдан и может быть для него губительным?
– А зачем? Зачем ему рисковать? И, главное, во имя чего? Ведь он просто исследователь, наблюдатель, а не авантюрист до мозга костей, как вы? Он ищет истину, а не испытывает судьбу. Он всегда идет по кратчайшей дороге к намеченной цели. А не блуждает вокруг да около, предаваясь своим инстинктам и безудержному легкомыслию. – Грыва побагровел, отчаянно защищая свое творение.
И вся его самоотверженность и твердость в отстаивании своих идеалов не могли не вызвать у Германа заслуженного восхищения.
Герман знал, что может без особого труда положить на обе лопатки кибернисиста. В переносном смысле, конечно.
Он знал, что ему ответить.
Ведь на его стороне была вся тысячелетняя история земного человечества. История, в которой поиск истины неизменно соседствовал с подлостью. История, в которой безупречные мудрецы в своем стремлении к идеалам прокладывали дорогу кровожадным и безжалостным правителям. История, в которой человеческий гений раз за разом ввергал в пучину войн и страданий целые народы и даже цивилизации. История, в которой те, кто ни в чем не сомневался и считал все свои поступки безошибочными, тут же спешили превратить своих оппонентов в рабов или даже стереть с лица Земли. И, надо признать, это им всегда удавалось.
Но была еще и другая история.
История человеческих страстей и, на первый взгляд, беспочвенного безумства. История поэтов, зодчих и живописцев. История странников в мире гармонии и красоты. История тех, кому были чужды власть и могущество, благополучие и покой, строгие законы и всеобщее сытое равенство.
Герман хорошо знал и эту, вторую историю.
Она была ему, быть может, также близка и понятна как первая. Но, в отличии от первой, эта история его пугала. Потому что он никогда не был ее частью. Потому что всегда и везде он привык драться. Драться на равных. Драться с теми, кто ненавидит его и потому не заслуживает иного отношения к себе. Драться до последнего, а не до первой крови. Драться, чтобы победить или достойно умереть. А не сдаться в конце концов на милость победителя. Чего уж тут говорить о любви?! Ведь перед ней безоружен даже самый доблестный и искусный воин?!
Так что, если бы Герману пришлось и дальше продолжать этот спор – между истиной, любовью и славой – он не был уверен в том, что действительно сумеет победить. А уж тем более уйти достойно с поля боя.
И хотя он был прав, сотни тысячи раз прав и логичен, что он мог сделать в создавшейся ситуации. Один на один с ЕЕ по-девичьи томными и грустными глазами. С ЕЕ горячим дыханием и нежной белизной кожи. С ЕЕ милой сердцу улыбкой и стройной, беззащитной фигурой.
Ему оставалось только сдаться.
Он уже мысленно был готов к этому, но, какое-то странное чувство, быть может, гордости или самолюбия, в самый последний момент удержало его от позора.
Он просто встал, тряхнул головой и неожиданно для своих спутников произнес:
– В гостях прекрасно, но кажется, нас уже давно ждут совсем в другом месте. Мы немножко засиделись.
Голос его звучал фальшиво, отдавая лукавством и замешательством.
Но почему-то никто из его оппонентов не придал этому особого значения. Напротив, и Грыва, и девушка даже не пытались ему возражать. Они просто поспешили встать вслед за ним и начали усердно приводить в порядок свою одежду.
Герман ловко соскочил с подиума и направился было к выходу из владений Грывы, когда кибенесист остановил его громким возгласом:
– Мой дорогой друг, вы собираетесь покинуть мой дом тем же путем, что в него и пришли?
– Да, а что, есть какие-то сложности в этом? – в свою очередь опешил Герман, резко оборачиваясь в сторону девушки и кибернисиста. – Кто или что может помешать мне это сделать?
– А ты не догадываешься? – не удержалась от соблазна подтрунить над своим возлюбленным девушка. – А как же твои друзья «кадаврики»? Ты думаешь, они уже тебя забыли?
