- Наверное, ты прав. Тем не менее, меня это пугает. Пугает, что Америка погружается в пучину варварства. Пугает, что с каждым днём всё больше тупиц, рассуждающих о будущих потерях так спокойно, будто речь идёт не о человеческих жизнях, а о шахматных фигурах. Пугает, что мои близкие, мои соседи, мой сокурсник, наконец, превратились в гадаринских свиней девятнадцатого столетия… (
Адам опёрся на локоть. Взгляд его устремился к горизонту, к зелёным холмам:
- Жизнь и так хороша.
- Люди сражаются, чтобы сделать её лучше.
- Ты говоришь штампами, Нат.
- А за что же, по-твоему, они сражаются? – насупился Старбак.
Адам дёрнул плечом, как бы подразумевая, что ответов – миллион, и ни единого однозначного:
- Сражаются те, кто слишком глуп или слишком горд, чтобы признать, хотя бы частично, свою неправоту. Надо сесть за стол переговоров, Нат, и договариваться. Сколько бы времени переговоры ни заняли: год, два, пять лет… Переговоры лучше войны. Что Европа о нас подумает? Десятилетиями мы надували щёки, дескать, Америка – вершина цивилизации, Америка – благороднейший эксперимент человечества, Америка – то, Америка – сё, а Америка вдруг – хрясь! – и развалилась на две части! И ради чего? Ради прав штатов? Ради сохранения рабства?
- Твой отец с тобой вряд ли согласится.
- Отец… - мягко сказал Адам, - Отец рассматривает жизнь, как игру. Мама говорит, что он так и не повзрослел.
- А ты повзрослел раньше срока?
Немудрящей шутки Адам словно бы и не заметил:
- Я - не мой отец. Не могу я вещи принимать легко. Как бы ни хотел, не могу. Особенно такие серьёзные, как война.- он повернулся к Старбаку, - А ты, говорят, вляпался в неприятности?
- Кто говорит?
Смотреть в глаза прямодушному Адаму было стыдно, словно в глаза собственной совести. Старбак уставился в небо.
- Отец, кто ж ещё. Он писал мне, просил съездить в Бостон к твоему родителю.
- Рад, что ты не ездил.
- Ездил. Твой батюшка беседовать со мной о тебе не пожелал. Я слушал его проповедь. Он устрашающ.
- Всегда таким был. – хмыкнул Старбак.
Зачем Вашингтон Фальконер посылал Адама к преподобному Элиалю? Жаждет избавиться от нахлебника?
Адам сорвал травинку и растёр меж пальцами:
- Почему ты так поступил?
Лежавший на спине Старбак внезапно застеснялся собственной наготы. Перекатился на живот:
- Ты о Доминик? Похоть, как мне кажется.
- Похоть?
- Трудно описать одним словом. Что-то, захватывающее тебя целиком. Вот как кораблик плывёт себе по морю, куда ему надо, и тут налетает ураган, подхватывает и тащит с собой. Как пение сирен, - и понимаешь, что поступаешь неверно, а поделать ничего не можешь.
Некстати вспомнилась Салли Труслоу, и он поёжился. Адам заметил движение друга, но истолковал на свой лад:
- Тебе надо вернуть деньги этому Трабеллу?
- Надо.
Старбак понятия не имел, где взять деньги для Трабелла, а потому ещё пару часов назад, когда был полон решимости вернуться домой, сознательно избегал мыслей о долге. Теперь же необходимость уезжать из Виргинии отпала, и Трабелла можно было до поры, до времени выбросить из головы.
- Не знаю, как, но надо.
- Думаю, тебе стоит вернуться домой. – сказал Адам, - Помиришься с родными, уладится и с Трабеллом.
- Ты не знаешь моего отца.
- Странно видеть смельчака, рвущегося в бой, и при этом до дрожи в коленках боящегося отца.
Старбак усмехнулся, но потряс головой:
- Домой мне хода нет. Не хочу.
- Часто мы делаем то, что хотим? Есть чувство долга, обязанности…
- Не в Доминик дело, понимаешь. Назрело-то всё гораздо раньше. Может, мне не надо было в Йель поступать. А, скорее, не надо было креститься вовсе. Мы ведь крестимся только тогда, когда, как личность, уже сформировались, потому что сознательно очищаемся от прошлых грехов и посредством крещения сознательно даём обет не грешить больше. А я не испытывал ничего подобного до крещения, и не испытал после того, как отец меня окрестил. Я – не христианин, Адам. Я привык жить во лжи, и в семинарии мне было не место.
Признание друга поразило Адама до глубины души:
- Ты – христианин!
- Нет, хотя и хотел бы им быть. Я же видел, как крестились другие, как сияли их лица, как Дух Святой нисходил на них. Видел, а сам не чувствовал ничего похожего. Хотя хотел, всегда хотел.
Старбак умолк. С кем бы он ещё мог поделиться тем, что давно накипело, как не с Адамом? Добрый мудрый Адам, как спутник Пилигрима Верный у Беньяна.
- Я молился об этом, Адам! Не верил, и молился! И крестился ведь в надежде обрести веру. Тщетно. Не обрёл.
