Берс-2. И один в поле берс полностью

И даже более того, на светло-фиолетовом общем фоне «киселя» на пару секунд отчетливо проступил какой-то замысловатый узор из темно-фиолетовых штрихов и линий. Дальше, когда впитавший мутаген «кисель» собрался в фиолетовый сгусток и втянулся обратно в контейнер, я ощутил, как емкость в моих руках сделалась разом тяжелее на добрых полкило — двухнедельная непрерывная практика в сборе мутагена позволяла мне достаточно четко фиксировать подобные изменения. Выходило, что из копья погонщика мне удалось вытянуть разом полкилограмма мутагена. Да ни абы какого, а самого дорогостоящего из всех существующих его вариантов.

— Определенно, такой жирный куш стоил схватки с погонщиком, — фыркнул я в свинцовую хмарь затянутого тучами неба и, сбросив с головы капюшон, с наслаждением подставил лицо под ледяные струи осеннего ливня.

В ответ над головой ослепительно сверкнул зигзаг молнии, и через пару секунд донесся далекий раскат грома. Но мне было плевать на буйство стихии вокруг, неожиданная драгоценная добыча опьянила меня почище крепкого вина, и напряжение недавнего сумасшедшего цейтнота нашло выход в приступе безудержного истерического хохота.

Успокоившись лишь через несколько минут, я снова натянул на мокрую, охладившуюся голову капюшон и побрел к одиноко возвышающейся на лугу по-прежнему неподвижной туше питомца.

Дождавшись повторного заполнения Резерва маны, я снова скастовал четвертую стойку Живого камня и, подхватив тридцатикилограммовую статуэтку, оттащил ее еще примерно на двадцать метров вперед.

Далее, занявшись несложно арифметикой, я прикинул, что, тратя примерно по шесть минут на наполнение маной Резерва ради последующего четырехсекундного рывка на два десятка метров, для преодоления примерно двухкилометрового расстояния до села мне понадобится шестьсот минут, или десять часов чистого времени. А учитывая, что потом еще в самом селе до алтаря придется пробежать около двухсот метров, выходило, что в хранилище нам с питом светит попасть в лучшем случае часов через двенадцать.

Мне-то вытерпеть эти фактически половину суток даже под проливным дождем было, как два пальца… А вот как сдюжит такую чересчур затянувшуюся отсрочку лечения тяжело раненый Зараза? Этот коварный вопрос ребром вставал перед совестью хозяина пита в полный рост.

Оно, конечно, кончиком высунутого на всю длину языка пит вроде бы наглухо запечатал рану в боку — это самопроизвольно случилось после выброса из раны бревна-копья орка — и поливающий язык ливень, безусловно, способствовал образованию на нем потеков целебной слюны, которая, вполне вероятно, как-то просачивалась на запечатавший дыру в боку кончик языка и стекала с него в рану, регенерируя поврежденные ткани. С другой стороны, пит уже подозрительно долго пребывал в конкретном отрубе, и никаких положительных подвижек в его состоянии за прошедшие почти полчаса я, увы, не наблюдал.

Дабы ускорить процесс возвращения раненого напарника в спасительный загон хранилища, я решил использовать вынужденные минуты ожидания наполнения маной Резерва для тренинга более продвинутой пятой стойки техники Живого камня.

Из-за специфики каста манозатратной техники, начинать покорение пятой стойки можно было только после накопления в Резерве половины маны. Потому первые минуты, после очередного рывка с тридцатикилограммовым отягощением, я вынужден был все равно впустую простаивать, дожидаясь скопления необходимого минимума маны. Потом, следующие три-четыре минуты, начиналась череда отчаянных попыток воспроизведения по памяти пятой стойки, лишь однажды показанной мне Психом (в загоне хранилища, разумеется), с заделом на будущее, после удачного освоения мною четвертой стойки Живого камня.

Изучение стоек Живого камня крайне тяжело давалось мне даже в максимально комфортных для этого условиях хранилища. Теперь же, под сбивающими концентрацию потоками ливня, без частых примеров наставника, позволяющих рассмотреть витиеватые движения стойки в мельчайших деталях, у меня были совершенно ничтожные шансы освоить все тонкости стойки самостоятельно. Однако, тупо от безысходности я отчаянно пытался снова и снова. Потому что просто стоять и, сунув руки в карманы, дожидаться наполнения маной Резерва, глядя на неподвижную фигуру может в эту секунду беззвучно испускающего дух боевого товарища, было выше моих сил. Я предпочел, стиснув зубы, терпеть болезненные судороги в кистях и пальцах, измученных бесконечной чередой неточных попыток повторить мудреную стойку. Эта боль наполняла вынужденное ожидание хоть каким-то подобием смысла, дарила надежду — пусть с вероятностью единица к миллиону — что вот сейчас все у меня наконец-то получится, и я освою-таки непокорную абилку, в разы ускоряющую наше с питом продвижение к все еще скрытой за холмом цели.