В 19.30 позвонил Франк. Он наконец вошел в дверь безансонского дома, дорога была «сущим мучением», кремация скорее всего состоится 28 декабря. Лола потерялась в его болтовне, отвечала машинально, загипнотизированная танцем снежинок в воздухе. Каждая напоминала, что правда вот-вот потребует «заплатить по счетам».
– Будь любезна, закрой ставни в гостиной! – крикнула из кухни Жеральдина. Лола вышла на террасу и окунулась в ледяное безмолвие. Ночь полнилась будущим, смертью, страданием. Она отгребла ногой снег, чтобы освободить ставни, сильно потянула створку, прищемила палец и вскрикнула от боли.
– Неужели трудно накинуть куртку?
– Трудно. Я поранила палец.
– Господи, да у тебя кровь! Ну-ка, подвигай пальчиком. Хорошо.
Жеральдина смотрела на порез, Лола беззвучно плакала. Ей девять, четырнадцать, тридцать один. Она снова маленькая девочка, отвергшая медвежонка, подросток, узнавший о смерти отца, женщина, которая упустила мужчину своей жизни и испортила свой брак. Где-то в доме заплакали дети, и она кинулась к ним со всех ног.
Среди ночи температура у Ленни подскочила до 40°. Дежурный педиатр диагностировал грипп.
– Штамм в этом году очень агрессивный, будьте готовы, что и девочка разболеется. Взрослые тоже, и не тешьте себя иллюзиями, что давно не заражаетесь гриппом. Не думаю, что 31 декабря вы будете на ногах, и не советую возвращаться в Германию, – сказал врач, выписывая бюллетень.
– Конечно, доктор, спасибо за заботу.
– Готов поспорить, ваш муж тоже заболеет! Ничего, побудете в разлуке, это полезно!
Лола посмотрела в серые глаза доктора, перевела взгляд на стены, выкрашенные в яблочно-зеленый цвет.
Заболевший Ленни капризничал, хотел оставаться на руках у мамочки, и Лола весь день прижимала сына к себе – в кровати, за компьютером, у телевизора. Придремывали они одновременно, а около пяти вечера Лолу вдруг бросило в жар, и сразу зазнобило. Голова кружилась, ноги налились свинцом.
Грипп уложил ее в постель всерьез и надолго. Ей снились кошмары – без Франка, без Бертрана, зато с черной густой кровью, которая выплескивалась на снег, как лава из жерла вулкана. Лола то и дело выныривала на поверхность с ощущением, будто и не спала вовсе. Ухаживали за ней Жеральдина и Эльза. Ленни лежал рядом, изредка поднимая веки, опушенные длинными черными ресницами, и с укором смотрел на мать блестящими от жара глазами. Лола готова была расплакаться, но тут – очень невовремя – появилась Жеральдина. Она принесла Марию, отодвинула ноутбук и села:
– Девочка хочет к тебе.
Малышка прильнула к Лоле, Жеральдина погладила старшую дочь по волосам, пощупала лоб, проверяя температуру.
– 40°, если не выше.
– Ленни?
– 39,9°.
Жеральдина поменяла воду в стаканах, закрыла ставни, поправила одеяло.
– Оставить дверь открытой?
– Да… – беззвучно шепнула Лола и закрыла глаза. Под снежным покровом ворочалось и глухо ворчало нечто непонятное и, скорее всего, опасное. Но что делает любая мать, когда болеет ее чадо? Сидит рядом. Дает лекарство. Утешает.
Эльза между тем не была больна. Когда Жеральдина попыталась – очень осторожно – выяснить что-нибудь еще о «мсье со свадьбы», ее темноволосая дочь промолчала. Она рисовала. Картину «Три зеленых свинки». Мать «художницы» не сумела бы опознать в этих… существах поросят, но Эльза с лучезарной улыбкой сообщила, что «они зеленые, как твои тапочки».
Вопросы, вопросы, вопросы без ответов. Ей захотелось закопаться в снег. Растаять и просочиться в землю. Эльза подняла голову, улыбнулась матери и сказала: «Я знаю». Нет, она ничего не произнесла вслух, но Жеральдина поняла без слов.
Она знала: есть мир, где можно читать по глазам. Постоянного доступа туда не существовало, но иногда они общались на уровне, недоступном ни одному врачу. Нет, Жеральдина не удивилась. Она испытала редчайшей восхитительный прилив чистой, первозданной радости.
Темно-зеленые шторы были раздвинуты, и проснувшаяся в одиночестве Лола увидела, как играет на снегу бледный отсвет луны. Сколько дней она гриппует? Два? Три? С тех пор как они с Бертраном расстались во Франкфурте?
Она смутно помнила, как мать забрала детей, чтобы уложить их в соседней комнате. Озноб прошел, температура упала «ниже нижней границы нормы», голова прояснилась, мысли обрели четкость. Лола вспомнила нагромождение своей лжи.
Она включила ноутбук и нашла одну-единственную свежую новость: «Бертран Руа находится в отделении интенсивной терапии». Как долго? Что с ним там делают?
