Бертран и Лола полностью

Лола вылезла из постели и босиком подошла к окну. Небо сверкало звездами. Ноги у нее были ватными, как в Москве, когда она ждала, чтобы Бертран «озвучил» результат теста. Лола долго смотрела в ночь, на сад. Ребенком она по какой-то непонятной причине никогда не забиралась на деревья, но в эту минуту ей ужасно хотелось вскарабкаться по огромной сосне до самой верхушки и дотронуться до звезд. Хотя бы пальцем. Это совсем нетрудно. Девять лет, четырнадцать, тридцать один год. Она раскинет руки и полетит, как вольная птица, упадет на пухлый свежий снег. Первой оставит на нем след. Побежит по аллее, слушая хруст. Повернет ключ, откроет ворота, и все начнется сначала.

Температура опять поднялась, и мысли разбежались, как тараканы. Осталось только вранье. Ложь смотрела Лоле в лицо, готовая к схватке.

Похороны Королевы Милан затянулись из-за снегопада и оказались тяжелым испытанием. На следующее утро, за завтраком, у Франка поднялась температура, родители были еще «на ходу», но чувствовали себя не лучшим образом. Клод Милан смотрел выпуск новостей и по привычке громко повторял выводы комментатора.

У Франка раскалывалась голова, болел живот, крутило ноги.

– Да закройте же двери! – раздраженно прокричал он.

Как и все мужчины, инженер плохо переносил даже небольшой жар, у него путались мысли, так что пришлось три дня проваляться в постели. На четвертый он встал, с трудом дотащился до дивана и без сил рухнул на него.

В новостях не сообщали ничего нового. Снег, Бертран Руа, эпидемия гриппа. Осложнения. Повышенная смертность среди стариков. Интересно, Мегера справилась бы с этой напастью, если бы не сердечная недостаточность?

– Только и умеют, что пугать статистикой! – возмутился Клод Милан.

Франк поднялся и пошел к себе, сердито бурча под нос:

– Судя по всему, бабуля уже покинула ад и продолжит терзать нас… виртуально! – Он провалился в сон. Год закончился плохо. В одиночестве. В болезни. В доме с односторонним движением! Нужно заняться делом, вернуться к работе и доказать, что покрытие не будет растрескиваться при -25°. Это дело его чести и первое правильное решение в новом году!

Поздно вечером 26 декабря состояние Бертрана резко ухудшилось, так что вопрос об отправке на родину даже не стоял. В себя фотограф пришел три дня спустя, но вторые сутки бредил, обливаясь лихорадочным потом. Солнце светило в окно, прикрытое плотным покрывалом. Молодой человек слышал – не очень отчетливо, – как врач запретил ему подниматься. Пальцы, считавшие пульс, были холодными, голос растягивался и уплывал. Я свободен, и я жив.

Где-то в дальнем углу палаты мужской голос произнес:

– Скоро повесим легкие белые шторы, станет повеселее.

Вдруг появились родители. Они улыбались, произносили какие-то ничего не значащие слова, чтобы скрыть тревогу и страх. Бертран слушал их голоса, не узнавал свой собственный, цеплялся за посторонние шумы, за звук шагов медсестер. Время текло странно, но Бертран готов был поклясться, что оно подстраивается под голоса.

– Я хорошо себя чувствую, – отвечал он на вопрос матери, что было далеко от истины.

Мучение доставляли не раны и лихорадка. Где-то в глубине сознания проснулся позор, которым его «кормили» много месяцев, день за днем. Пытаясь выжить, он отстранялся, а теперь обрел свободу и понял, что даже она не прогонит живое чудовище. Оно прячется в тени, но может появиться в любой момент, пугая и угрожая. Длинные узловатые пальцы протянутся, схватят за горло и раздавят хрупкие косточки. Оно потребует, чтобы Бертран назвал его по имени: «Ты – страх». Оно скажет: «Я – твой страх. Я вечен, потому что живу внутри тебя».

Бертран лежал на больничной койке, приходил в себя, погружался в кошмар, но… оставался заложником. Он чувствовал кожей металлическую заусеницу – подарок судьбы, – но зрительный образ не возникал. Он хорошо помнил момент, когда охранник напоил его. Чувствовал жажду. Запах масла от брезента. Грубое одеяло. Босые ступни на обжигающе-горячем асфальте. Солнце, как символ маячившей перед ним угрозы. Чистая красота подталкивает его в спину, уводя от стрельбы.