Шкатулка! Золотое опыление, изысканная гравировка и резьба.
Несколько секунд смотрю то на неё, то на босса. И теперь прозрение наступает — Пастор в курсе, что Арина у меня. Догадывается о моей болезни. И точно знает, что будет дальше.
Остается только понять, насколько далеко он прочитал ходы.
Нестор Львович встаёт из-за стола, привычным манерам секретную дверь открывает. Код каждую неделю. Никогда не пытался запоминать, но это привычка — глазами хочешь-не хочешь, цепляюсь за цифры которые босс словно нарочно не пытается скрыть. По-любому проверяет!
Цифровая панель находится за картиной по праву сторону от стола, за которым обычно работает Пастор. А тайная дверь — за стеллажом книг позади него. Вот и сейчас стеллаж сдвигается в сторону…
Нестор Львович берёт с осторожностью шкатулку.
— Пойдем, — кивает в свою обитель Святого.
Я уже бывал там. Не раз. Я тот редкий человек, кому босс доверяет. Но сейчас этот жест носит другой характер.
Неприятно щекочет нервы.
Дурное предчувствие разрастается.
Следую за боссом. С каждым шагом впереди идущего Пастора люминесценции лампы зажигаются, но, не ярко ударяя по глазам, а мягко подсвечивая каждый предмет из коллекции в небольшом центральном помещении. До кельи с главными сокровищами, и это отнюдь не деньги — сокровища мировой культуры, насквозь минуем первую секретную комнатку.
Только теперь начинаю с большим вниманием рассматривать добро. Я и раньше видел, что предметы разложены в своей композиции, но после Просвещения меня Ариной, вроде даже начинаю различать нюансы и понимать стилистику.
В основном у босса — холодное оружие. Восток, Кавказ, Русь… Попадаются украшения… поэтому на хрена ему в коллекции шкатулка семейства Когана не догоняю. Если только…
— Сколько? — мой голос звучит глухо.
Босс умащивает новую коллекционную игрушку на небольшую возвышенность на бархатную тряпочку. Накрывает стеклянным колпаком.
— Ты ведь знаешь, что в моих силах вас убить?
— Сколько? — не люблю глупых вопросов.
— Документы на землю.
— И ты не тронешь ни деда, ни девочку?
— А ты уберёшь Игужина…
— Я просил время, — напоминаю мрачно, глядя на Пастора. Он не таится, хотя мы оба понимаем, что я могу грохнуть его в любую секунду. И пусть далеко не уйду, но и он уже не сможет властвовать. Поэтому пристально смотрим друг на друга.
Не собирался предавать босса. Я не смертник, да и другой жизни не знаю… Но мне было необходимо время. Выжидаю не потому, что документов нет, а потому что ищу приличное место для семьи.
— Ты даёшь слабину, Бес, — холоден, рассудителен Нестор Львович. Косится на приобретённый сувенир. Опять на меня: — Ты меня никогда не предавал. А сейчас… Семья, привязанности, чувства… Это делает любого слабыми.
— Документы у тебя будут, Пастор, но время… Мне по-прежнему необходимо.
Ледяной взгляд. Губы поджаты, желваки играют.
— Проект запустится через пару месяцев…
— К этому моменту лавка Когана будет твоей.
Иду на выход, но голос в спину вынуждает притормозить:
— Только то, что мы знакомы больше двадцати лет играет на тебя, Бес. Ты заслуживаешь доверия.
— Я тебя никогда не предавал, — бросаю боссу его же слова.
— Поэтому Вы до сих пор живы…
Арина
— Подъём! — голос Димы разрывает тишину. Я, как рядовой в армии, отбрасываю одеяло и торопливо готовлюсь на выход. Уже привыкла, «Собирайся!» — значит едем. «Выходи!» — ждёт разговор.
Дима не сильно разменивается на такие мелкие учтивости, как «Здравствуй», «Будь добра», «Спасибо», «Пожалуйста». Иногда кажется в его лексиконе нет таких слов.
Я не обидчивая, просто странно…
Дедуля меня учил вежливости. Говорил, что это отличительная черта воспитанного человека. Но при всём этом, я бы не сказала, что Дима не воспитан. Скорее назвала бы его странным, жёстким, сухим, нелюдимым. Но если у кого-то это выходит хамски, то у Димы — как и должно быть. Словно остальное сказано, но по умолчанию.
— Скоро буду, — откладывает трубку, когда уже едем какое-то время.
Я жадно ловлю краски яркого солнечного дня. Любуюсь переливами и бликами на асфальте, на лужах, остановках, витринах, на крышах.
Редкие облака в причудливых разливах, словно по ним трактор проехал и даже на некоторых видны следы гусениц — такой же рельеф и крапинки.
Как красиво! Иногда мне кажется, что воздушно-облачный мир существует. Я часто на небо смотрю. Там невыразимо свободно, просторно, богато. Я ни разу не летала, и была бы счастлива хоть когда-нибудь…
— Ты странная, Рин, — голос Димы вырывает из мечты. — Мне нравится, что ты не задаешь много вопросов, но все девчонки обычно болтают, желая утолить любознательность. А ты часто молчишь. Меня это напрягает…
— А у тебя много знакомых девчонок моего возраста? — Оборачиваюсь, отрываясь от созерцания неба. Знаю идиотская манера вопросом отвечать на вопрос, но когда взрослый человек приписывает всем и всё, меня чуть коробит.
— Нет, — слегка тушуется Дима, пристреливая цепким взглядом. — Но девчонки по своей природе любопытные… — продолжает размытую мысль.
