Потом он набрал еще один номер. Это был домашний телефон банкира, владельца и председателя правления небольшого банка, выдавшего братьям Ибрагимовым кредит. При желании они могли бы расплатиться за пять минут, но сознательно не делали этого, терпя убытки. Впрочем, по их понятиям, небольшие. Этот банк с его кредитом был для них еще одной из многочисленных страховок. Любой проверяющий мог бы с чистой совестью сказать, что если уж они не могут погасить заем в жалкие пятнадцать тысяч долларов, предпочитая много времени платить по нему проценты, сумма которых уже приближается к сумме основного долга, неоднократно пролонгируют договор и даже не всегда платят в срок, то они совсем не такие богачи, как хотят казаться или как думают о них люди. А кроме того, эти отношения с банком были прекрасным прикрытием для поездок в Москву, и многие знали об этом кредите и даже сочувствовали не слишком удачливым бизнесменам, которые, как и многие их коллеги, попали в кабалу к банку, выжимавшему из них все соки. В их положении нужно о многом заботиться, в том числе и о видимой мотивации своих поступков. Был и еще один плюс. Банк занимал один этаж в административном здании завода, в последние годы сильно сбавившего свои обороты, а может, уже ставшего банкротом. Въехать на его территорию можно было через одни ворота, а выехать через другие, с противоположной стороны. Это тоже было страховкой — одной из многих разумных предосторожностей, заботиться о которых было необходимо. Это молодым да глупым море по колено, норовят все сделать быстро, не заботясь о будущем. Этим лишь бы сорвать свой куш, а там хоть трава не расти. Он невольно вернулся мыслями к Атби. Этот как раз из таких, горячих. Ему ни людей не жалко, ни самого себя. Мальчишка!
Банкира пришлось подождать. Тот опаздывал к началу своего рабочего дня. Может, специально, пытаясь унизить клиента, а может, в силу привычки. Тот еще работничек! Тархан подозревал, что их зависший кредит и проценты по нему являются основным источником дохода этого крохотного банка. На самом деле это, конечно же, не так, но столпотворения клиентов в их офисе не наблюдалось. Аналогичные ему банки в большинстве своем уже обанкротились и закрылись. Так что банкир мог быть и полюбезнее, во всяком случае, не заставлять себя так долго ждать. Забавно было бы посмотреть на него, если бы он узнал истинное финансовое положение своих клиентов.
Разговор с банкиром был долгим и тягучим. Тархан многословно жаловался на жизнь, извинялся и обещал, что очередной платеж будет сделан уже послезавтра. Банкир старался быть строгим, туманно говорил о возможности перевода взыскания на имущество, хмурился, соглашался с тем, что жизнь трудна, и было заметно, что бизнес вести сейчас трудно, но было ясно, что это не более чем ритуал и все останется так, как оно было до этого. Прощались они вполне любезно, довольные собой и друг другом. Уходя же, Тархан подумал, что осуществляемые им с братом способы маскировки от окружающих иногда бывают чересчур утомительными и унизительными.
С территории завода он выехал через другие ворота, с тем чтобы через полчаса въехать на территорию другого бывшего госпредприятия — хладокомбината, куда, по его расчетам, в самое ближайшее время должна будет прийти фура, груженная морожеными тушами. Неподалеку от второго корпуса, где была арендована холодильная камера, стоял темный джип с охраной, выехавший в Москву двумя часами раньше Тархана. Они с братом считали, что до момента контакта с грузом нет необходимости ее демонстрировать.
Как оказалось, Шур обосновался в Москве в небольшой однокомнатной квартирке, расположенной на третьем этаже двенадцатиэтажной башни в районе Нахимовского проспекта. Если тут и бывали женщины, то только для использования на разложенном диване с не слишком чистым бельем. В квартире царил беспорядок, свидетельствовавший о том, что Шур не отличался любовью к чистоте. Треть площади открытого, без остекления, балкона занимали пустые бутылки, часть которых успела обрасти налетом жирной темной пыли. Пепельницы на кухне и в комнате полны окурков, в углу ванной валялась куча грязного белья, источавшего характерный запах, на стульях развешена одежда, на полу пыль и следы сигаретного пепла, в тарелке на кухонном столе следы утренней яичницы, хотелось верить, что сегодняшней. В общем, это была классическая берлога мужчины-одиночки, не привыкшего заботиться о чистоте и не обращавшего внимания на бардак вокруг себя. Может, это было привычкой, а может, неким атрибутом свободного стиля жизни. По отношению к Кольке Шуру применять понятие «богемный» было как-то невпопад, неуместно — настолько он не соответствовал этому, но чем черт не шутит. Может, в душе он был поэтом. Олег встречал таких парней, которые с виду круче американских горок, а потихоньку, для себя, сочиняют стишки или акварельки рисуют, втайне мечтая посвятить свою жизнь подобной ерунде. Может, и этот тоже — подпольный романтик.
