– Бог мой, гражданин министр! Вот уж воистину, если Всевышний дает, то щедрой рукой! – восхищённо разводит руками Рутенберг, – Рад познакомиться, прекрасные дамы!
– Помнишь про революцию 1905 года, Пелагея? Ну, «Кровавое воскресенье».[14] – говорит Терещенко сестре. – Вот! Как раз тот самый легендарный Пинхас Рутенберг, Это он задушил попа Гапона, оказавшегося провокатором.
– О, вы такой безжалостный?! – вскрикивает манерно Пелагея.
– Нет, я такой справедливый. – улыбается Рутенберг. – Я и оперетты больше всего люблю за простодушие героев.
– Кстати, я ведь прямо с заседания Кабинета министров, – говорит Терещенко. – Из-за этого на первое действие не поспел. Так вот, господин Рутенберг, там у нас возобладала именно ваша точка зрения. Заслушав доклад Алексинского, правительство приняло решение арестовать Ульянова-Ленина и весь их этот «центральный комитет». По обвинению в шпионаже на Германию.
– Ах, как жаль, уважаемый министр, что вы не сообщили это мне десять минут назад!
– А что?
– Так ведь я как раз с этим самым Ульяновым разговаривал. Он ведь тоже любитель оперетты. – Рутенберг оглядывается по сторонам, – Ох, теперь, боюсь, нескоро мы его увидим.
6 июля (19 июля по новому стилю) 1917 года. Петроград.
Двор и сторожка завода «Русский Рено».
Раннее утро.
Птички поют. Пустынно. Хотя нет. У ворот, вдоль забора и даже на деревьях боевики из группы охраны исполнительного комитета большевиков. Бригадир у них Сталин. Он строго проверяет посты. Потом проходит внутрь сторожки и скромно мостится на краешке табуретки прямо у входа.
В помещении Ленин, Троцкий,[15] Зиновьев,[16] Каменев,[17] Свердлов,[18] Орджоникидзе.[19]
В углу у окна сидит Иоффе.[20]
Все они персонажи случившейся истории. И, увы, самой Истории. Которая с большой буквы. Поэтому без комментария не обойтись:
КОММЕНТАРИЙ:
– …Эти сволочи юнкера! – разоряется Ленин. – Стоять надо до последнего! Особняк Кшесинской – это наш боевой штаб!
– Сдавать будем штаб, – замечает негромко Иоффе, наливает себе из термоса чай в стакан. – Не желаете чаю, Владимир Ильич?
– Да, плесните мне. Ну, если Иоффе говорит «сдавать», значит, будем сдавать.
