– Что вы, товарищ Раскольников, можете сказать о первом помощнике начальника военного отдела Центробалта Щастном? Вот его план вывода флота из Гельсингфорса. А то ведь, не ровен час… Немцы захватят флот.
– Так вроде… Брест. Переговоры с Германией.[85] Там ведь про флот целый раздел. Отдать положено…
– Хрен они получат, а не флот! Нет, мы, конечно, обещаем. И Балтийский и Черноморский. Куда деваться. Но вот им! – Ленин скручивает кукиш. – Короче. Человек по фамилии Щастный?[86]
– Знаю лично. Доверять можно! Вы же, Владимир Ильич, понимаете как с офицерами… Контра отъявленная! А Алексей Михайлович Щастный на заседании Центробалта при всех… Дал свое честное благородное слово!
У Ленина темнеет в глазах. Он вскакивает. Несколько минут нервно ходит по кабинету. Выглядывает в приемную:
– Сталин здесь? – спрашивает он секретаря Горбунова, – Пригласите его!
Ленин возвращается к Раскольникову:
– Значит, вы считаете, что можно поручить этому господину столь архиважное дело. Как-никак две сотни боевых кораблей. Там ведь еще и британцы, сволочи, как вороны кружат, хотят поживиться нашими…
Входит Сталин. Здоровается.
Раскольников добродушно улыбается ему. Встает и пожимает руку.
Сталин смотрит исподлобья, снизу вверх. (Сталин ростом 154 см. Раскольников 187 см.)
– Так что давайте, товарищ Федор, – говорит Ленин. – Раз ручаетесь, то вот вам и карты в руки.
Ленин передает Раскольникову планшет с планом Щастного:
– Императорский флот умер. Мы строим наш новый Красный флот! Каждый корабль на вес золота! Торопитесь! Времени нет!
Раскольников выходит. Сталин смотрит вопросительно на Ленина.
– Те-ре-щен-ко! – произносит Ленин. – И этого! Пинхаса…
В том, как он произносит «Терещенко», сопровождая слово взмахом ладони, есть приговор.
Петроград. Тюрьма «Кресты».
Кабинет начальника тюрьмы. Вечер.
Начальник тюрьмы, Терещенко и Рутенберг.
– Ну вот, слава Богу! – говорит начальник тюрьмы – Справедливость! Она всегда торжествует! Так что завтра в восемь утра вы свободны!
– Почему? – тихо спрашивает Рутенберг. – Приказ уже у вас. Так что вы можете отпустить нас сейчас.
– Как это? – шепчет начальник тюрьмы, – Распорядок дня. Освобождаемых всегда выпускают в восемь. Что вы! У меня большая семья…
– Да. Старуха-мать. Дети… – Рутенберг смотрит в глаза начальника тюрьмы. – Мы уйдем на рассвете. Часов в пять? И через кочегарку. Я думаю, вы понимаете…
Начальник тюрьмы молчит. Потом кивает головой.
– И еще просьба, – говорит Рутенберг. – Тут я у вас в тюремной библиотечке наткнулся на университетский курс гидродинамики профессора Бушмича. Позвольте экспроприировать?
– О чем речь! С дорогой душой! Берите.
Петроград. Улицы. Раннее утро.
Тишина. Пусто. Пронизывающий ветер с Финского залива. Идёт снег. На улицах ни души. Город будто вымер.
Шикарное пальто Терещенко превратилось в рогожу. Сбитые ботинки. Да и Рутенберг выглядит, как нищий.
Они ныряют из одного двора в другой. Ведет Рутенберг:
– Главное, подальше от тюрьмы…
– А давайте, пока рано и мы недалеко… – предлагает Терещенко, – сходим в Зимний дворец за папкой.
– Да, бросьте! Они наверняка нашли уже. Потому и выпустили, чтобы теперь встретить за воротами и прирезать в тихом…
– Нет. Тогда бы так долго не держали бы. Есть предчувствие, что там папка.
– Тогда нам сюда! – Рутенберг направляется в переулок.
– И как вы знаете, Петр Моисеевич, какой двор проходной?!
– Я хорошо ориентируюсь в этом городе. Как бы иначе я тогда спас бы попа Гапона…
– А правда, что вы были настолько дальновидны, что прихватили с собой ножницы. Чтобы когда начался расстрел демонстрации обстричь попа для маскировки…
– Миф! Просто, у меня был швейцарский ножик. А в нем ножнички. Азохн вэй, те ножнички. Но обкорнал попа за милую душу. И привел к Максиму Горькому.
Рутенберг и Терещенко подходят к Литейному мосту. Мост разведен.
– Подождем. Немного осталось.
Они спускаются под мост. Холодно.
– А веревку чтобы повесить попа? С собой принесли, Петр Моисеевич?
– Опять миф! Шнур от занавесей сорвал. Вот на нем-то… Вы лучше расскажите, как вы обанкротили казино.
– Не поверите! Два раза! – смеется Терещенко.
– Поверю. Господь, если дает, то полной пригоршней. Если бриллиант, то самый большой. Если яхта то самая большая. Если женщина… Скажите, Миша, а девиц в шампанском купали? Ха-ха…
– Купал!
Опускаются фермы моста, Скрючившись от пронизывающего ветра два оборванца – Рутенберг и Терещенко – переходят пустой мост. Идет снег.
Петроград. Зимний дворец.
Раннее утро.
Через разбитое окно Рутенберг и Терещенко пробираются в пустой Зимний дворец.
По заснеженной лестнице они поднимаются на второй этаж. Заходят в столовую. Через разбитые окна намело снега.
Терещенко проходит вдоль стены. Дует на замерзшие руки. Отодвигает сломанные кресла. Засовывает руку в щель между панелями. Ничего. Выламывает панель.
От этого резкого движения папка скользит по балке в глубину. Падает в пыль на межэтажное перекрытие.
Но этого Терещенко и Рутенберг не видят.
