– Очередное послание нам от Парвуса, – ехидно улыбается Радек, – Буквально бомбит. Выражает готовность приехать и принять участие в любом качестве. Так и пишет «послужить делу революции».
– Да, в жопу эту жирную свинью! – машет рукой Ленин. – И вообще, передайте нашим немецким товарищам, что этому Парвусу пора исчезнуть. Навсегда! И чтобы даже следа от него не осталось.
В кабинет ходит секретарь Горбунов:
– К вам настоятельно пробивается какой-то гражданин Терещенко.
Ленин с Радеком переглядываются.
– Как зовут?! – уточняет Радек.
– Михаил Иванович.
– Пусть войдет.
Входит Терещенко. Снимает рваную шляпу. Короткая тюремная стрижка. Порванное, подгоревшее пальто, сбитые ботинки.
– Прошу. Садитесь, – говорит Ленин. – В ногах правды нет. Честно говоря, я не ожидал вас увидеть еще раз в своей жизни.
– А я вот пришел, – Терещенко садится. Нога на ногу.
– Да, сильно изменились. Я привык видеть вас таким… С обложки модного журнала. А тут вы ну просто как люмпен последний.
Ленин выходит из-за стола. На нем черный костюм из шотландской шерсти. Белоснежная рубашка. Галстучек красный, в белый горошек. Английские башмаки. Он становится перед Терещенко, покачиваясь с пятки на носок:
– Умные люди давно уже сориентировались. А вы как-то, не очень, товарищ Терещенко.
– Гражданин!
– Да, уж действительно. Вы нам не товарищ. Итак, чего изволите?
– Я пришел посмотреть вам в глаза, Ульянов.
– Ленин! – поправляет Радек.
– Ульянов! Вы не сдержали, данное мне, честное благородное слово. Вы разогнали Учредительное собрание! Вы узурпировали власть! Вы послали карательные отряды в Украину! Так что я свободен от обязательств.
– Голубчик, – произносит Ленин издевательски, – Всё всегда нужно делать вовремя. Ложка ведь дорога только к обеду. Ну, пожалуйста, доставайте свои сраные документы…
Терещенко понимает, что документов у Ленина нет.
– И куда вы эти бумажки? Всё! Вот где у нас вся Россия, батенька! – Ленин сжимает свой сухонький кулачок. – Да, у вас, Терещенко, действительно был момент… Момент! Сегодня уже поздно. Расклейте на всех столбах. Кричите на всех углах. Можете подтереться!
Ленин не выдерживает, прыскает, срывается в смех и детскую считалочку:
– Обманули дурака на четыре кулака, а на пятый кулак вышел Терещен-ко дурак!
В этом «ко» вся ненависть Ленина к свидетелю его слез. Терещенко вскакивает.
– Да, вы свободны. Бывший министр, бывший банкир, бывший олигарх. И вообще, бывший. Прощайте! – Ленин машинально подает руку.
Терещенко демонстративно закладывает свои руки за спину:
– Знаете, вы ведь теперь, Ульянов, лицо руконеподаваемое. Человек без чести.
Произнесенное звучит для Ленина, как пощечина. Он начинает дрожать. Пена на губах.
Радек щелкает пальцами и в долю секунды Терещенко оказывается скрученным двумя латышами, выскочившими из-за ширмы в кабинете.
Ленин придвигается вплотную, готовый впиться ногтями в лицо и цедит:
– Мальчишка!!! Идиот! Не надо путаться под ногами Истории. Раздавим!
Он поворачивается к Радеку:
– К чертовой матери! Он мне уже не нужен. Вы поняли?!
Радек кивает. Латыши выводят Терещенко через заднюю дверь.
А Ленин носится в бешенстве по кабинету. Чтобы успокоиться, хватает карандаш и листок бумаги. Пишет так энергично, что прорывает лист.
И проговаривает в это время записываемое:
– Этих мерзких интеллигентов надо ставить к стенке пачками. Закалывать штыками. Рвать на куски, чтобы они захлебывались своей кровью. Выкорчевать до седьмого колена этих прекраснодушных идиотов с их сраной «честью»! Чтобы эта мразь не путалась под ногами! Выслать из страны! Заморить! Газом, голодом, физическим трудом! К ебене матери!
Ленин комкает исписанный лист и отбрасывает его на пол.
В дверь заглядывает Подвойский. Как-никак, он в это время народный комиссар по военным делам:
– Есть минута, Владимир Ильич? Посоветоваться! Я вот тут удумал эмблему для Красной Армии.
Показывает Ленину эскиз с нарисованной красной звездой. Как на этикетке пива Heineken.
– Ха-ха! Чудно, Коля! – Ленин хлопает Подвойского по плечу, – Да, помню! Я в Париже очень любил именно пиво «Хайнекен». Озаботьтесь, Карл, – говорит Ленин Радеку. – Пару ящиков. Архивкусно!
Тут он замечает, что Радек подбирает исписанный им лист, разглаживает и аккуратно складывает в папку.
– А что это вы мой листок подобрали?
– Для вашего же собрания сочинения, Учитель. Ведь затеряется. А так в одном из томов на видном месте.
– О! Да! Этак томов пять… – мечтательно прищуривается Ленин.
