Треск привлекает внимание. В столовую с ружьем в руках заглядывает старик-сторож:
– Это что за безобразие! Сейчас рабочую милицию кликну. А ну-ка, марш отсюда, архаровцы!
Петроград. Тюрьма «Кресты».
Раннее утро.
Начальник тюрьмы осторожно из-за занавески выглядывает в окно.
Сквозь пелену падающего снега на углу чернеет автомобиль. Ждут выхода Терещенко и Рутенберга.
Потом из машины выходит человек. Подходит к проходной тюрьмы, заходит внутрь. Выходит. Машина уезжает.
Начальник тюрьмы крестится.
Петроград. Зимний дворец. Подвал.
Комната сторожа. Раннее утро.
В печке горит огонь. Чайник закипает. На топчане сидят Терещенко и Рутенберг. Блики огня на лицах. Пьют чай.
– А все картины и скульптуры комиссары снесли в подвалы и запечатали, – рассказывает стари к-сто рож. – Опять же только эти подвалы и топим. А дворец весь на ветру. Вы, господа, грейтесь, а я пойду. Машина с углем обещана.
Уходит.
– А почему бы нам, Миша, не податься в родную Украину, – говорит Рутенберг. – Мы ведь оба родом оттуда. Там тепло. Отобьем ее у Ленина, сделаем ее независимой. Вы будете министром. Сразу и финансов и иностранных дел. А я при вас «учёным евреем». И еще инженером по электрической части.
– Нет уж, увольте. В политику я ни ногой. Никогда! – качает головой Терещенко, – Осталось у меня только одно дело…
– Выбросьте из головы этот бред!
– Нет! Я должен! Иначе не прощу себе до скончания века. Мне говорили про вас, Петр Моисеевич, что вы даже крестились, а потом… Через позор и плевки, вернулись в иудаизм. К своим.
– Я бы не сказал, что к «своим». К себе – да. Послушайте, родной…
– Не уговаривайте. Это мое твердое решение.
– Ну, тогда зачем мы вышли из тюрьмы так рано?! Надо было выспаться, выйти по расписанию и нас бы прирезали там, прямо у проходной. Нет! Я вас заклинаю! В конце концов, я вас просто не пущу!
– Петр Моисеевич! Тогда я умру от стыда.
– За что?
– За всё, что… И потом я должен посмотреть ему в глаза!
– Вы понимаете, что это, скорее всего, будет последний взгляд в вашей жизни.
– Ну, как любит сложно выражаться мой приятель Александр Блок, я не буду стараться быть убитым. Вот, Петр Моисеевич, адрес. – Терещенко даёт клочок бумаги, – Поручик Чистяков надежный человек. Он ждет меня. Объясните, что я приду попозже. Вас переправят…
– Но вы?!
– А что я?! У меня с господином Ульяновым джентльменское соглашение.
– Вы клинический идиот, Миша! Я восхищаюсь вами. Мне казалось, что такие уже не рождаются, – Рутенберг обнимает Терещенко. – Убереги вас, Господь! Был рад с вами познакомиться, господин Терещенко. Спасибо за адресок. Попробую. А то ведь загонят, как зайца борзые.
– А вы куда потом, Петр Моисеевич?
– А куда стремится всю жизнь еврей, делая при этом глупые прыжки в сторону? В Иерусалим! Поеду я, Михаил, в Палестину. Недаром же мне Господь в тюрьме эту книгу подсунул. Напоминает, что я всё-таки инженер, – Рутенберг достает из котомки книгу «Курс гидродинамики», бережно прижимает к груди, – Здесь, в России, свет не скоро понадобится. А там самое время строить гидроэлектростанции.
– А я поучаствую в финансировании.
– Вы сначала поучаствуйте в своей судьбе. Не ходите, Миша. Ну, хотите, я как бывший христианин… Христом Богом молю!
Петроград.
Дворцовая площадь у Зимнего Дворца.
Утро.
С высоты каменного ангела, венчающего Александрийскую колонну:
На снежной целине огромной, пустынной Дворцовой площади две фигуры.
Они обнимаются и расходятся в разные стороны.
Ссутулившись от пронизывающего ветра, идет Терещенко.
Рутенберг уходит в другую сторону. Останавливается, оглядывается и долго смотрит вслед Терещенко.
Снежная поземка.
КОММЕНТАРИЙ:
Петроград. Смольный. Штаб.
Кабинет Ленина. Утро.
Входит Радек. Разводит руками:
– Учитель, встреча Терещенко у тюрьмы сорвалась. Они с Рутенбергом ушли раньше. Начальник тюрьмы делает круглые глаза. Мол, приказ на освобождение ведь вчерашний… Что делаем?
– Да, хрен с ним с этим юнцом! Действительно, вчерашний день! Давайте к делу. Что будем врать Мирбаху про условия мира с Германией? А что это за телеграмма у вас? Берлин?!
