Сегодняшний обед ничем не отличался от обеда вчерашнего: паста с тунцом и чесноком, и толстый ломоть пшеничного хлеба, и обязательный салат, и молоко или сок, и груши в сиропе на блюде. Миссис Кларк взяла с утра отгул по болезни, потому что, когда она пришла сегодня утром, рассказывал Пемулис за обедом со слов одной из девушек с кухни, на стене висели две метлы в форме Х, не пойми откуда, на стене, когда она пришла пораньше разжечь огонь под кастрюлей с пшенкой Wheatena, и то, что никто не знал, как метлы там оказались, почему и кто их приклеил, окончательно вывело из равновесия миссис Кларк, которая работала на семью Инканденц задолго до основания ЭТА и которую было не такто легко вывести из равновесия.
– Я не видел Хэла с обеда. Он порезал яблоко и намазал арахисовым маслом, вместо груш в сиропе.
Аврил энергично кивает.
– Ламонт тоже не знал. Мистер Штитт спит в своем кресле в своей комнате. Эй, Маман?
Аврил Инканденца может переместить биковскую ручку из одного уголка рта в другой без помощи рук; когда она так делает, то сама не замечает.
– Следовательно, ответить вне зависимости от того, обсуждаем ли мы кого-либо конкретного.
Марио улыбается ей.
– Тогда, гипотетически, ты мог почувствовать в человеке некий особый странный вид грусти, который проявляется в виде диссоциации, золотце.
– Я не знаю, что такое «диссоциация».
– Ну, золотой мой, зато ты знаешь идиому «сам не свой» – «Он сегодня сам не свой», к примеру, – сгибая и разгибая пальцы перед и после каждого выражения, которое она хотела закавычить, что Марио просто обожал. – По всей видимости, бывают люди, которые чрезвычайно боятся собственных эмоций, особенно тех, что причиняют боль. Горе, сожаление, грусть. Особенно грусть, пожалуй. Долорес говорит, что в таких людях очень силен страх исчезновения, эмоционального поглощения. Словно если они в полной мере отдадутся какому-либо чувству, у него не окажется ни дна, ни края. Оно станет бесконечным и поглотит их.
– Поглощение – значит исчезновение.
– Я хочу сказать, что такие люди обычно представляют себя очень хрупкими. Свое существование. Это «экзистенциальная» интерпретация, Марио, что значит – расплывчатая и немного чудная. Но, полагаю, в каких-то случаях она верна. Отец рассказывал мне о своем отце, картофельная ферма которого располагалась в Сен-Памфиле и была гораздо обширней фермы моего отца. Однажды мой дед собрал невероятный урожай и решил вложить деньги. То были 1920-е годы, когда можно было заработать немалые барыши, вложившись в молодые компании и новые американские продукты. В итоге он, по всей видимости, сузил выбор до двух вариантов: делавэрского пунша и какого-то малоизвестного сладкого газированного кофезаменителя, который разливали из-под кранов в забегаловках и о котором ходили слухи, что он содержит кокаин, что как раз в эти дни оказался в центре громкого скандала. И выбор отца моего отца пал на делавэрский пунш, который, по всей видимости, на вкус напоминал прогорклый клюквенный сок, а его производитель и вовсе обанкротился. А два следующих урожая картофеля загубили паразиты, что вынудило его продать ферму. «Кока-Кола» же теперь стала «КокаКолой». Мой отец, однако, говорил, что его отец не выказывал по этому поводу каких-либо зримых чувств, ни грусти, ни злости. Что он почемуто не мог. Мой отец говорил, что его отец словно окоченел и мог испытывать чувства, лишь будучи пьяным. Он, по всей видимости, напивался четыре раза в год, оплакивал свою жизнь, швырял моего отца в окно гостиной и пропадал на несколько дней, шатался по проселкам провинции Л'Иль, в хмеле и гневе.
Все это время она не смотрела на Марио, хотя Марио смотрел на нее.
Она улыбнулась.
– Мой отец, разумеется, сам рассказывал эту историю, лишь будучи пьяным. В окна он никогда и никого не вышвыривал. Попросту сидел в кресле, попивал эль и почитывал газету, часами, до тех пор пока не выпадал из кресла на пол. И однажды он упал и больше не поднялся – так твой дедушка по материнской линии отошел в мир иной. Мне ни за что не поступить бы в университет, не отойди он в мир иной, когда я была еще маленькой. Он считал, что образование только портит девочек. В том не было его вины; такие были времена. Его наследства хватило, чтобы оплатить обучение для меня и Чарльза.
Все это время она приятно улыбалась, ссыпала бычок из пепельницы в урну, протирала дно пепельницы «Клинексом», выравнивала ровные стопки папок на столе. На краю урны, обычно совершенно пустой и чистой, висела пара странных длинных мятых бумажных полосок яркокрасного цвета.
