Ты смотришь в окно. Из магазинчика на углу выходит мужичок, еще трезвый, но уже возбужденно жестикулирующий: похоже, опьянение начинается где-то там, как только они перешагивают порог, хлопают дверью магазина. Не делать глубоких вдохов, не втягивать этот воздух, не двигаться с места, никаких резких движений. Ты не онемела, а полностью сосредоточена. Инстинктивная, почти животная сосредоточенность, как будто ты только что осознала, что находишься в очень тесном туннеле и можешь двигаться только в одном направлении и действовать надо быстро.
Вечером придут. Кружок герменевтики. Будут сидеть в маминой комнате, бесконечно пить матэ и говорить об искусстве толкования текстов.
Он будет купать мальчика, чтобы ты потом кормила и укладывала. Не так-то просто уложить младенца под громогласные дискуссии в соседней комнате. В прошлый раз ты набралась смелости и вышла к ним с ребенком на руках и спросила, можно ли потише. Он вымораживал тебя сутки, не говоря ни слова. Потом объяснил, что сильно расстроился. И ты чувствовала знакомое беспокойство: что он? почему так? Но паника была далеко, будто в тебя высыпали кузов земли, вперемешку с камушками, корнями травы и дремлющими гусеницами, и тревогу приглушило. Будто теперь, когда рядом был мальчик, все тревоги не о нем уходили в землю. Но сейчас он купает мальчика, а тому щекотно, он смеется, разинув темный рот с двумя крошечными светящимися полумесяцами внутри. Ты следишь за купальной игрой, и вдруг понимаешь, что тепло, которое струится между ними – это связь. Почти такая же, как между мальчиком и тобой – горячие, вибрирующие нити чего-то непонятного. Этим нитям дела нет, хочешь ты быть связанной или нет. И, разглядывая их, ты замечаешь, что у треугольника только две стороны. Это не треугольник, это угол с мальчиком в вершине.
Звонит телефон, ты берешь трубку: один из герменевтиков. У них поменялись планы, кружок встречается в каком-то другом доме, его зовут туда. Искупав и одев мальчика в махровый комбинезон, подаренный сестрой («дорогой текстиль, стирай вручную, не пересушивай» – странный выбор ткани для младенческой одежды, но ты с благодарностью приняла дар), он надевает кожаную куртку и берет.
– Ну я пошел? Спокойной ночи.
Это не треугольник. Это угол на двух ногах. Одна нога, другая, цок, цок, циркуль неуклюже шагает по листу бумаги.
– Да, ты пошел. Да.
И вдруг вы с мальчиком одни дома. Он засыпает быстро, довольный всем, что его окружает. Ты подходишь к стеллажу, чтобы взять книгу: ее надо успеть подержать в руках до завтрашнего семинара по индивидуальной психологии. Случайно вытаскиваешь книгу для записей в красивой обложке: страны и моря в коричневых тонах, ренессансная карта. В этой книжке ты записывала сны, когда тебе было четырнадцать. Это единственное, что осталось, когда ты спустя два года, сразу после знакомства с ним, сожгла все свои детские дневники в раковине на кухне. Может быть, ты сразу поняла, что красивая твердая обложка так просто не загорится. А может быть, просто отвлеклась, как сейчас, и стала рассматривать затейливые линии: горы, реки, изящно очерченные берега. Ты садишься в большое старое кресло, обитое кожзамом, – то самое, в котором он ждал тебя два года назад. Тогда ты пришла домой, набродившись по ледяной набережной и твердо пообещав себе, что больше не будешь слоняться возле его дома, не будешь брать почитать книги и возвращать их нечитаными по одной в надежде, что в какой-то раз он пригласит остаться на чашку чаю. Ты вошла в свою комнату, провеянная холодным ветром и полная решимости, но там тебя ждал он, и ты до сих пор не понимаешь, почему мама впустила его и позволила сесть в это старое кресло. Может быть, она больше боялась ссоры с тобой, чем его присутствия. А может, решила, что водичка дырочку найдет, как ни крути.