Ты садишься на кровать: его тяжесть и твоя тяжесть – и прижимаешь прерывистый звук к здоровой груди. Его тонкие ногти царапают ткань кофты. Затылок некрепкий, вены у ключиц обнаженно пульсируют, чрезмерно подвижные суставы щиколоток даже не догадываются о ноше, которая их ждет. Как он думает справляться, жить, как он может лежать, такой беззащитный, о чем он думал?
С этого мгновения ты не пропускаешь ни одну паутинку страха. Любой мыслимый вред, любой немыслимый вариант развития событий должен быть процежен через твою боязнь. Ты вдруг понимаешь, какая задача поставлена перед тобой: беспокоиться. Мать – это та, что беспокоится. Мать – это беспокойство.
Его сестра перестает навещать вас, как только становится ясно, что вы не дадите ей крестить мальчика: институционализированная духовность – это не для вас. Но спустя несколько недель она не выдерживает: однажды в субботу раздается звонок. Она зайдет, чтобы отдать новый теплый комбинезон для младенца. Ее подарки чуждо светятся на фоне потертости в квартире твоей мамы, как и ее серебристо-серое пальто, как и ее скулы, обтянутые гладкой кожей с капелькой румян.
Она спешит, не может присесть, не будет пить чай. Вы стоите у письменного стола, переделанного в пеленальный, и, когда она смотрит на мальчика, ее взгляд смягчается, но осанка все та же, жесткая, без намека на то, другое, что проявляется в телах взрослых вблизи младенца – спины округляются, плечи мягчеют. Он берет младенца на руки, прижимает к груди, прикладывает свою бородатую щеку к его нежной младенческой, и ты не можешь понять, сколько в этих жестах театрального, а сколько искреннего. Знает ли он сам?
Его сестра хочет еще что-нибудь подарить вам – для дома. Дать денег на крупную покупку. Чего тут не хватает? «Чего тут только не хватает, по твоим меркам», – успеваешь подумать ты, прежде чем она выдвигает хорошо продуманные предложения, а также заранее подготовленное решение: здесь не помешает холодильник, не правда ли, и как вы без него обходитесь? Он отмахивается от вопроса, указывая в сторону магазинчика на углу, который видно в окно. Она улыбается своей улыбкой классной руководительницы.
– И стиральной машины здесь нет, – продолжает перечислять она. – Впрочем, постирать ты всегда можешь и руками.
Ты, можешь, руками. «Ты» – жесткое слово, «ты» – это булыжник, засохшая буханка, твердая поверхность, давящая на скулу. На обоях в этой твоей старой комнате почти такие же вертикальные полоски, как в той квартире, которую вам пришлось оставить, но еле заметная разница в оттенках делает эти почти невидимыми. Об этом ты раньше и не думала.
– Да, это я могу и руками, – вдруг говорит он. Тоже перечисление, пункт списка? Ты никогда не поймешь связь между этими двумя людьми, хоть и знаешь, хоть он и выложил тебе все в один из тех первых зимних вечеров, когда вы сидели перед огнем в тесной, жарко натопленной комнате, где он жил тогда, еще
– Мне пора, но… Думаю, вы знаете, что если вам понадобится… Если положение станет невыносимым, чисто материально, – объясняет она то, что объяснять не нужно. – Говоря напрямик: если потребуются деньги, то мы можем это обсудить.
– У кого много детей – того бог не оставит, – отвечает он, и этот тон, опять – театральный или настоящий?
– Но у вас только один, – улыбается она – зачем, ну зачем она так улыбается?
– Это мы быстро исправим, – парирует он. Ты чувствуешь, как в теле поднимается жар, секунды абсолютного неведения – что будет дальше? Быстрые переговоры между нервами вне твоего контроля, вот что страшно. Не злоба, не слезы, но – вот оно! – омерзение. Сильное, неожиданное отвращение.
– Что ж, вы все делаете по-своему.