Ты бы его не узнала: он достиг той жизненной фазы, когда чрезмерное употребление уже стерло часть индивидуальных черт, заменив их своим отпечатком. Член тайного ордена в мохнатой черной шапке.
– Здрасте, – отвечаешь ты. – Все уже хорошо. Спасибо, что помогли тогда.
Что еще сказать. «А как у вас дела?» Как будто не видно.
– Я узнал ткань. Юбку твою.
На тебе то самое платье из сказочной темно-красной ткани. И в пир, и в мир.
– Я художник по текстилю, если что. У меня глаз наметан, – улыбается он.
«
– Как подумаешь, что мы все когда-то такими были… – он кивает в сторону коляски.
– Да-а, все были, – удивленно смеешься ты, и после слышно только шум деревьев, скрип качелей в парке и плеск мелких волн о гранитные блоки набережной.
– Холодно, – говоришь ты наконец и встаешь со скамейки. Бывший художник по текстилю достает сигареты одной рукой, машет тебе другой, обе дрожат. Ты катишь коляску со спящим мальчиком домой.
Посреди ночи тебя будит сирена в голове, тебя трясет от озноба, мышцы выкручивает в разные стороны. Ты переваливаешься на бок, болит одна из грудей, захватывая подмышку, шею и ухо. Включаешь ночник, который вечером прикрыла шалью, чтобы свет не мешал мальчику: читала последний конспект. Встаешь и идешь в соседнюю комнату, к маме. Она садится на кровати сразу, как всегда, словно никогда не погружается в сон, качается на зыбке своих беспокойных снов.
– Напугала меня, что случилось, мне сон снился, – спросонья она всегда говорит быстро, слова сыплются с гречневым шелестом и пахнут валерьянкой. – Мне снилось, что ты маленькая, а я не пускаю тебя в комнату, там трубы протекли… Что с тобой, температура?
Она видит, как тебя трясет, встает и роется в аптечке, ищет ибупрофен. Это лактостаз, объясняет она, это пройдет, хотя вообще-то лучше к врачу, но надо кормить, даже если больно, особенно если больно, и попытайся уснуть, ляг на другой бок, надо спать, пока ребенок спит, спи, пока мальчик спит. Ты ложишься и засыпаешь, но его сиплое хныканье снова будит тебя, и ты кормишь здоровой грудью. У него горячее дыхание, жаркие щеки, тонкие и прохладные пальцы.
Утром сиплое хныканье переходит в кашель: крошечные легкие кашляют с силой, несопоставимой с размером тела. У него жар, глаза блестят. Взгляд плавает от предмета к предмету, лицо морщится в такт тайным движениям сознания. Кашель раздражает его, вызывая плач, а плач вызывает кашель. У тебя опять поднялась температура, ты еле стоишь на ногах. Теперь надо кормить воспаленной грудью, которую даже тронуть так больно, что ты готова ударить любого, кто окажется под рукой. Но голодный жаркий мальчик должен опустошить ее, больную, набухшую. Отвратительно горячая грудь враждебно пульсирует в руке. Он хватает сосок, состоящий из клеток боли, ты кусаешь губу и чувствуешь ненависть. Ты захватываешь кожу на его бедре большим и средним пальцами и больно щиплешь. Он широко разевает темный рот, выпуская сосок, и кричит так, что тело содрогается, и крик дрожит, сипло, безутешно. Слезы текут, и это тоже не взять назад, ничего нельзя вернуть, все это бесповоротно, все.
Он засыпает, усталый от плача, и ты лежишь рядом, в бабушкиной кровати, уставившись на оранжевые занавески, которые не могут отцедить серость осени. Мозг за лицом, разъеденным слезами, набит мокрой ватой. Проснувшись, ты видишь, что он еще спит. Голова болит до тошноты, и ты не знаешь, что делать. Спи, пока ребенок спит. Врач еще не пришел. Ты смотришь на него: он лежит тихо, совсем неподвижно. У него непостижимо красивое лицо, нос прямой, каких у младенцев не бывает, а брови тонкие, но ясно прорисованные на бледной коже. Одна рука лежит на подушке в мелкий цветочек, другая на груди, которая совсем не поднимается. Грудь неподвижна, живот неподвижен. Не ты думаешь, что – что-то внутри тебя думает, что – это не мысль, это что-то обрывается, ты обрываешься – это граница, за которой тебя нет. Есть что-то другое, кто-то другой, не ты. Ухватившись за край кроватки, ты встаешь, склоняешься над ним, а он не дышит. Ты трогаешь его голову, лицо: кожа еще теплая. Он еще теплый, но его тело не дышит, и кто-то есть, но не ты, кто-то берет его на руки, одна ладонь под затылком, другая под поясницей, и его рот открывается, руки безвольно повисли. Ты не хочешь быть, а его тело тяжелое. Кто-то поднимает его, но не ты, и мышцы спины напрягаются, кончики пальцев чувствуют напряжение в младенческих мускулах, губы издают чмокающий звук, и лицо сморщивается, и темная дыра беззубого рта выпускает скрип, который растет и превращается в лающий, кашляющий крик.