Католическая церковь, в которой служил Роско, представляла собой столетнее здание из красного кирпича с большим витражом на фасаде. Я бывал здесь неоднократно, помогая ему с благотворительными лотереями, книжными ярмарками и бесплатными обедами, но после его похорон четыре года назад не приходил сюда ни разу. Религиозным я никогда не был, и мне было трудно стоять рядом с изображениями Бога после того, как тот отнял у меня моего лучшего друга.
Когда я добрался туда, уже вечерело, и летнее солнце цеплялось за верхушки деревьев. Я вошел в массивные двустворчатые двери. Внутри было прохладно, как всегда, и мои шаги гулким эхом отразились от высоких сводов. Я прошел по центральному проходу. Я был здесь один – лишь я и церковь. Белые колонны уходили ввысь. На стенах тускло сияла разноцветная мозаика, в полумраке теней мерцали огоньки свечей. Подсвеченный сзади Иисус на алтаре распростер руки в стороны, приветствуя меня.
Я сел на скамью в первом ряду. Именно здесь я сидел на похоронах, близко, чтобы подняться на кафедру под пристальными взглядами святых и ангелов и сказать Роско прощальное слово. Я тогда был после аварии на костылях. Мне помогала Карли. Я до сих пор помнил слова, произнесенные сквозь слезы, о том, каким бесконечно бескорыстным человеком был Роско, о том, как он всеми способами старался спасти своего лучшего друга, в то время как у меня не было желания быть спасенным.
Мне так его не хватало. После его смерти в моей жизни образовалась пустота, которую я так и не смог заполнить.
И тут, восставший из мертвых, появился он. Я его увидел. Роско вышел из северного придела в черной сутане, держа в руке Библию и маленький блокнот в кожаной обложке. В это мгновение я впервые поверил, поверил по-настоящему, без каких-либо сомнений, что все происходящее со мной – это реальность.
Роско подошел к алтарю и преклонил колени, затем поднялся на кафедру, встал на приступку, чтобы быть выше, и начал делать заметки в блокноте, листая тонкие страницы Библии. Несомненно, он готовился к вечерней проповеди. Сосредоточенно опустив голову, он не замечал меня. Я хотел окликнуть его, но мне сдавило горло, и я не смог выдавить ни слова. Роско почти не изменился по сравнению с тем, что сохранилось у меня в памяти. Быть может, он поправился на пару фунтов и потерял еще часть волос, но и только. Его очки с толстыми стеклами были все в той же самой черной оправе. Бородка образовывала аккуратный квадрат вокруг рта. Работая, Роско напевал себе под нос, как обычно, – негромкая мелодия, разносившаяся по всему залу благодаря прекрасной акустике.
Составляя свою проповедь, Роско постучал кончиком карандаша по губам, затем задумчиво поднял взгляд. Только тут он наконец увидел меня, сидящего в первом ряду. Его лицо расплылось в теплой улыбке, и мне пришлось приложить все силы, чтобы сдержаться и не расплакаться. Для Роско это был самый обыкновенный момент – друг детства нанес ему неожиданный визит. Для меня это был подарок, лишь изредка являвшийся на несколько мгновений во сне. Мой товарищ, мой преданный друг, который поддерживал меня в трудную минуту, снова был со мной.
– Дилан, какая приятная неожиданность! – произнес Роско низким голосом, который никак не вязался с его щуплой фигурой.
Он вышел из-за кафедры. Для человека невысокого Роско всегда ходил быстро. Я встал, и он меня обнял. Как любил повторять Роско, его объятия долгие, потому что жизнь коротка. Затем он обхватил меня руками за затылок и поцеловал в обе щеки. Эта привычка появилась у него после лета, проведенного в Италии, и он с ней никогда не расставался. Я никак не мог предположить, что мне доведется еще раз ощутить его приветствия.
Мы уселись рядом на скамью. Я смотрел на Роско, как на ожившую фотографию, и он так же пристально разглядывал меня. Всмотревшись внимательнее в мое лицо, он удивленно прищурился. Почему-то я заранее чувствовал, что мне не удастся скрыть от него правду. После Карли этот человек знал меня лучше, чем кто-либо другой, и, словно родитель абсолютно одинаковых близнецов, он должен был сразу же определить, что перед ним не тот человек, которого он знал.
Я был не тем Диланом Мораном, вместе с которым вырос этот Роско Тейт. Он сам не смог бы объяснить, в чем дело, но он мгновенно почувствовал что-то неладное.
– Странно, – пробормотал Роско.
– Что странно?
– Ну, ты изменился. И я не могу понять, в чем дело.
– Это я, Роско.
– Нет, – покачал головой он. – Нет. В тебе определенно что-то не так.
– Когда мы с тобой виделись в последний раз? – спросил я.
– Кажется, два месяца назад. Конечно, давно. Но дело не в этом.
– Тогда в чем?
Поглаживая свою аккуратную бородку, Роско тщательно обдумал свой ответ, как всегда.
– У меня в приходе есть один столетний китаец. Мы с ним ведем поразительные беседы. Я узнал от него много невероятных вещей. Полагаю, он сказал бы, что твоя «ци»[15] стала другой.
– Лучше или хуже?
