– После того как мы закончили, я задушил ее подушкой и отрезал ей голову.
– О черт! – Я снова начал биться в путах, удерживающих меня, но не смог пошевелиться.
– И знаешь, что произошло после того, как я ее убил? Да ничего, черт побери! Никто не узнал правду. Никто не догадался, что это был я. И когда я это понял, когда я понял, что могу делать все, что пожелаю, я перепробовал различные способы, выбирая самые разные жертвы. Наслаждение приносило даже не само насилие. Мне доставляло восторг сознание того, что это сойдет с рук. К двадцати шести годам я убил уже четырнадцать человек. Полиция ни о чем не догадывалась.
– Ты ненормальный псих!
Он пожал плечами, не обращая внимания на мое ругательство, словно моральное и аморальное были лишь зеркальными отражениями друг друга.
– Я мог бы долго так продолжать, но все изменилось в мой двадцать шестой день рождения. Ты помнишь, что сделал в тот день?
Я помнил. Для дня рождения это событие было памятным.
– Я сходил к психологу.
– Совершенно верно. Психологическая терапия по постановлению суда после неоднократных случаев проявления жестокости. Последним стала драка в баре.
– Да.
– К кому ты обратился?
– Ее звали Ванесса Керби.
– Точно, – кивнул Дилан. – Я тоже должен был обратиться к доктору Керби, но она в тот день заболела и не смогла меня принять. Поэтому я пошел к другому мозговеду. Ее кабинет был рядом, и я рассудил: какая разница? Мне нужно было лишь получить автограф на бумагах из суда. Догадайся, к кому я попал?
Я недоуменно наморщил лоб:
– К кому?
– К Еве Брайер.
Я мысленно выругался.
– Да, забавно, как все обернулось, правда? Ева оказалась толковой. Она поняла меня. Сказала, что я чувствую свою вину за то, что убил отца, и стремлюсь избавиться от этого чувства. Сказала, что я ощущаю острую потребность быть наказанным, поэтому совершаю поступки, подтверждающие, какой я плохой. Разумеется, я не рассказал ей про всех остальных, кого убил, но, наверное, это только подкрепило бы справедливость ее слов.
Дилан снова поднялся на ноги. Он схватил темно-бордовую рубашку с клетчатым узором и показал ее мне:
– Что ты думаешь об этой рубашке? Я могу ее надеть?
– Что? – недоуменно уставился на него я.
– Она модная? Может быть, надеть ее вместе с жилетом на пуговицах? Тут выбирать особо не из чего.
– Ты хочешь, чтобы я помог тебе модно одеться? Ты что, издеваешься надо мной?
Пожав плечами, он снял кожаную куртку и расстегнул оливковую рубашку. Когда он ее снял, я заметил у него на груди шрамы, похоже, от порезов, нанесенных бритвой. Очевидно, он нанес себе их сам. Я понял, почему Ева решила, что этот Дилан жаждет быть наказанным. На протяжении долгих лет он вымещал ненависть к себе на своем собственном теле.
– В общем, именно тогда Ева рассказала мне про теорию Множественных миров, – продолжал он. – Ты сначала решил, что это чушь?
– Да.
– Точно. И я тоже. Но Ева хотела попробовать на ком-нибудь, и я подумал: какого черта? Она сказала, что опыт других миров поможет мне разобраться с последствиями неправильных решений, принятых мною. И я разрешил ей накачать меня своим коктейлем. Классная получилась прогулка, да? Я оказался в Институте искусств, в окружении всех этих прочих копий себя. Но только я единственный понимал, что это означает. Остальные находились в полном неведении. От понимания происходящего мне стало только еще хуже. Чем больше я видел, тем сильнее мне казалось, что я вот-вот сломаюсь. С тобой все было так же?
Я не хотел отвечать, но тем не менее ответил:
– Да, все было именно так.
Дилан кивнул, словно был счастлив это слышать. Затем, не сказав больше ни слова, он развернулся и отправился в ванную. Стоя спиной ко мне, он нашел в шкафчике бритву и крем для бритья и начал бриться медленными, размеренными движениями. Он занимался этим, не обращая внимания на труп Тай, по-прежнему лежащий в ванне, где он ее утопил. Мы видели друг друга в зеркале, и мой двойник с усмешкой наблюдал за тем, как я пытаюсь освободить руки и ноги, но тщетно.
Наконец он закончил бриться, сполоснул лицо и вышел в комнату, вытирая полотенцем ставшую гладкой кожу. Сев, он продолжил свой рассказ:
