Максим благодарно поцеловал жену и вернулся к любовнице, но почти каждый вечер после работы продолжал являться на Кутузовский, вздыхал, пил водку, закусывая балыком и икрой, сетовал на душевную неустроенность, на постоянные вопли малыша и невозможность выспаться. Заполночь, когда наставала очередь зелёного чая с мятой, варьировалась и тема жалоб: на улице мерзкая погода, много работы, целый день на стройках, порой присесть некогда да еще старик придирается - стариком Есаулов называл тестя — похоже, собирается уволить,
- Не уволит, — успокоила Ляля. - Я не разрешила.
Максиму сделалось стыдно, что она просила за него отца, и он стал твердить, как она добра и как ему без неё плохо. Ольга терпеливо слушала эту галиматью - нужно же было чем-то заполнить время, которое они раньше проводили на ложе любви, не нуждаясь в словах. Конечно, затащить себя в постель она не позволит, но хоть попытаться он мог? Вдруг не устояла бы? Странно видеть рядом мужчину, который столько лет дарил ей умелые ласки и не отличался осторожностью, а теперь боится даже приблизиться.
Но Ольга ошибалась; то была лишь передышка организма, неожиданно получившего контузию. Максиму нужна была пауза, чтобы приноровиться к новому ритму. Сохранялась также надежда вернуть ситуацию к первоначальной позиции, когда обе женщины играли в его жизни чётко обозначенную роль. Валя возражать не станет, да и кто её спрашивает? Ляля амбициозна, но сильно любит - веский аргумент в его пользу. Любовь приручает натуры и посильнее.
Действительно, оставшись без мужа на пике женской зрелости, Ольга была в отчаянии. Лучше бы она никогда не узнала демона страсти, который теперь не давал ей ни минуты покоя, демонстрируя остроту зубов и когтей. Ночами, распалив воображение, она пыталась представить, что испытывает Макс, когда хочет ту, др}?- гую, женщину, прикасается к мягкому телу, находит губами губы, чувствует языком язык. Ляля стонала от боли. Засыпала на рассвете, и в коротком тревожном сне муж, молодой, загорелый, весёлый, обнимал её, доводя до исступления, но ии разу тела их не соединились - в решающий момент сон обрывался* Она протягивала руку и нащупывала в темноте стылую подушку на другой половине кровати* Потом горстями пила транквилизаторы, чтобы притупить зов гормонов и тоску одиночества* Получалось плохо.
Страшило, что завтра опять будет утро, когда надо встать, умыться, заварить кофе и выпить его, как это было вчера, позавчера, позапозавчера и будет завтра. А может, всегда. Потом она наденет пальто, сапоги и выйдет на улицу, где станет бессмысленно брести под дождём от дома к дому, вглядываясь в лица прохожих, безразлично устремлённых мимо неё по каким-то только им интересным делам. Но она-то знает, что и эти люди сегодня делают то же, что вчера, они вышли утром и пойдут той же дорогой вечером, но скрывают от окружающих ощущение вечного верчения, чтобы ие задумываться глубже и не впасть в отчаяние.
А она привычно заведёт машину, доедет до института, механически прочтёт очередную лекцию, с кем-то поговорит заученными стёртыми словами, вернётся домой, поднимется на лифте, повесит пальто на вешалку, а сапоги бросит прямо посередине прихожей, пойдёт и упадёт на постель, не чувствуя ни усталости, ни голода, а лишь желание потерять память. Ночь страшнее всего. Кровать похожа на могилу, где каждый обречён лежать один. Она и будет лежать в полузабытьи, пока не наступит новый день, такой же как все предыдущие и последующие* Можно ли назвать это жизнью?
Люди живут только потому, что родились и ничего иного не умеют. В этой неодолимой тяге к жизни заключена какая-то безумная тайна. Такая же, как в звездном небе, течении вод и страхе перед смертью. И она сама - одно из безумных созданий, которые замечают только себя - остальные плавно скользят мимо и говорят голосами, похожими на шорох листьев.
Иногда в эти звуки неожиданно врывались телефонные звонки, похожие на колокольный набат, или никчемные визиты знакомых, и она просыпалась на время, и делала вид, что тоже жива. Большаков, несмотря на увлечённость молодой женой и плотный рабочий график, все ещё выкраивал время для дочери. Изредка они обедали или ужинали вдвоем в ресторане, хотя без прежнего доверия это превращалось в муку.
Виталий Сергеевич сразу заметил страдальческие складки у рта и странности в поведении своей девочки.
- А где мой драгоценный зять? — спросил он при очередной встрече на Кутузовском.
Это точное попадание в цель сломило Лялину гордость. Её нравственные силы были на исходе. В слезах она бросилась на шею отцу и, словно отношения между ними не были подпорчены последними событиями, поведала всё без утайки. Кому же еще она могла высказать всю горечь от измены Макса? До своей новой женитьбы отец безраздельно врачевал сё душевные раны и пока оставался единственно близким человеком.
- Папа, я в отчаянии! Я не знаю, что делать! Я погибаю! Мне жизнь не мила.
