Ненавижу эту фразу старших. Да разве может судить о возможном и невозможном человек, который никогда по-настоящему не заглядывал в чужую душу? По себе отмерил границы для других и судил, не замечая ничего вовне своеручно очерченных пределов? Хотел бы я ему посоветовать глянуть дальше кончика собственного носа, но оскорбление ничего не решит, а только усугубит, верно? Я вновь попробовал с ожидаемым от меня почтением выразить свою позицию:
– Я собираюсь посвятить свою жизнь молитвам и служению Господу.
Думал, оценит благородные стремления. Но он, напротив, озлобился:
– Это что же ты, сынок, издумал побираться, как нахребетник, и тратить плоды чужих трудов, ничем существенным не воздавая людям?
Я сжался, будто все внутри жаждало стать меньше и исчезнуть из-под его осуждающего взгляда. Стало стыдно и страшно.
– Ни в коем случае, господин, – пробормотал я, надеясь только, чтобы не полились слезы, – я хочу честно трудиться, как и мой отец. Но я хочу найти тихую молитвенную жену, которая поможет мне стать благим мужем.
– В тебе нет ни капли милосердия к чужому горю, ни капли любви к сестре своей перед Богом. Вместо того, чтобы спасти сиротку, ты ищешь, как самому устроиться поудобнее да полегче. Разве ты не знаешь, что Господь нам испытания посылает, чтобы мы, претерпевая лишения, становились лучше? Чтобы учились любить ближнего, который дан нам Волею Высшей. Ты меня разочаровал, сынок. Иди подумай над своим поведением. А как подумаешь, можешь появиться передо мной. И глаза опусти! Тебе стыдно должно быть – не смей смотреть на меня прямо!
Он развернулся и пошел куда-то. Я понял, что разочаровал его, а он разорвал мне сердце. Я смотрел ему вслед и думал, что вот сейчас он развернется, посмотрит в мои глаза, увидит боль, подойдет, скажет что-то ободряющее или, может, даже обнимет. Ведь я все еще ребенок, а он – мой духовный отец! И я хотел как лучше… Он безжалостно-мерным шагом уходил прочь, и я наконец заплакал.
Я вышел из деревни по безлюдной тропе и обратился к своему любимому простору, который привык называть Пустыней. Она пленяла каждый раз, когда я представал перед ней. Свободная безграничная стихия, такая тихая, но не безмолвная – а все будто бы шепчет путнику, нашедшему в себе смелость выслушать ее. Она предъявила мне свое величие, которое, я знал, целиком не обозреть никогда. Пустыня поистине прекрасна, когда ищешь в ней красоту, так раскована, так открыта тебе. Было еще прохладно (мне повезло со временем), я прибыл вкусить все лучшее. Она раскрылась передо мной, как не раскрывается перед изжаренным на солнце и измерзшимся под луной караванщиком, как она, наверное, не раскрывалась перед озабоченными своим спасением отцами, которых вел на Землю Обетованную Моша.
Я вспомнил озлобленное лицо раввина. Я должен взять ее в жены, он сумеет заставить. Соседи не поймут, если я откажусь исполнить его волю. В воображении рисовались их озабоченные лица, когда выяснится, что какой-то недоросток-сирота осмелился перечить воле самого!.. Сжатые комья страха и стыда перекатывались внутри от горла к животу через сердце. Я вновь и вновь представлял их осуждающие глаза и думал о том, что они со мной сделали бы в этом случае. Изгнали бы, а дом сожгли? Просто избегали бы до конца дней? Не выдали бы за меня ни одну из своих дочерей? А судьи кто?! – ты скажешь. Все верно, все равны перед Господом – мы все от первосвященника до последнего пьяницы, мы все просто люди. И я чувствовал, что смогу пережить все, но только не осуждающие глаза! Сам не знаю, почему это так страшно. Но проще уж смерть, чем оно.
Я не знаю, как объяснить тебе, что я чувствовал. Ты это вообще хочешь это понять? Ладно, тогда смотри.
