Бесплодные земли полностью

Отец Эндрю вручил сыну стакан пенного сидра, и хотя за годы городской жизни мальчик перепробовал великое множество забытых диковинных лакомств, ничего прекраснее того сладкого холодного питья он не пробовал. Он будто глотнул порывистого октябрьского ветра. И все-таки глубже, чем вкус сидра, крепче, чем то, как перекатывались мышцы Зобатого, когда он опорожнял корзины, в память мальчику врезалась безжалостность, с какой машина перерабатывала в сладкую жидкость большие, румяные золотистые яблоки. Две дюжины крутящихся цилиндров загоняли плоды под вращающийся стальной барабан с пробитыми в нем отверстиями. Яблоки сперва сдавливало, а затем они лопались, выплескивая сок в конус воронки, где фильтр задерживал мякоть и семечки.

Теперь прессом-давилкой была его голова, а яблоком – мозг. Скоро он лопнет, как лопались под барабаном яблоки, и тогда его поглотит благословенная тьма.

– Эндрю! Подними голову и посмотри на меня.

Он не мог… и не стал бы, даже если бы мог. Лучше лежать здесь, покорно ожидая пришествия тьмы. Все равно он должен быть мертв, разве чертов шкет не всадил пулю ему в мозг?

– В мозг? Да пуля и близко к нему не подлетала, остолоп. Ты неумираешь. У тебя болит голова, вот и все. Однако ты и впрямьотправишься в мир иной, коль скоро и дальше будешь лежать здесь в собственной крови и скулить… а я уж позабочусь о том, чтобы, умирая, ты, Эндрю, вспоминал свои теперешние страдания как блаженство.

Не угрозы заставили того, кто лежал на полу, поднять голову – скорее то, что обладатель всепроникающего шепчущего голоса словно читал его мысли. Он медленно сел, и его захлестнула нестерпимая мучительная боль: внутри костного футляра, вмещавшего жалкие остатки его сознания, заскользили, забегали неведомые тяжелые предметы, пробивая в мозговой ткани кровавые ходы. С его губ сорвался долгий тягучий стон. Правую щеку что-то щекотало легкими касаниями, словно там в крови ползала дюжина мух. Ему захотелось согнать их, но он знал: чтобы не упасть, ему для опоры нужны обе руки.

Неподвижная фигура в глубине комнаты, у двери в кухню, казалась страшным призраком. Отчасти потому, что верхний свет еще мигал, отчасти потому, что он видел вновь прибывшего лишь одним глазом (что случилось со вторым, он не помнил и не хотел вспоминать), однако главная причина, чудилось ему, в том, что это существо и естьстрашный призрак. Внешне оно походило на человека… но тот, кто когда-то звался Эндрю Квиком, думал, что на самом деле это вовсе не человек.

Незнакомец, стоявший перед дверью-люком, одет был в короткую темную куртку, перехваченную в талии ремнем, линялые штаны из синей хлопчатой материи в рубчик и старые запыленные сапоги – сапоги селянина, объездчика или…

– Или стрелка, Эндрю? – спросил незнакомец и хихикнул.

Тик-Так в отчаянии уставился на фигуру в дверном проеме, силясь разглядеть лицо, но у короткой куртки был капюшон – капюшон, надвинутый на голову. Черты незнакомца тонули в густой тени.

Сирена умолкла на полувопле. Аварийное освещение перестало мигать.

– Вот так, – прежним пронзительным шепотом сказал незнакомец. – Наконец мы можем слышать, что думаем.

– Кто ты? – спросил Тик-Так. Он пошевелился, и грузики у него в голове, вновь придя в движение, принялись пропахивать в мозгу свежие борозды и буравить новые канальцы. Ощущение было ужасное, но, непонятно почему, еще хуже была отвратительная мушиная возня на его правой щеке.

– Я – человек с тысячью прозваний, напарник, – сказал из тьмы своего капюшона незнакомец, и хотя голос его звучал серьезно, Тик-Так расслышал таящийся у самой поверхности смех. – Я Джимми, я Тимми, иным я Ловкач, Искусник и Щеголь – другим; меня Победителем кличут порой, порой – Проигравшимся-в-Дым. Зови хоть Повешенным, хоть Палачом – ей-ей, не обижусь ничуть. Ты только, дружок, меня вовремя в дом к обеду позвать не забудь.

Человек в дверном проеме запрокинул голову, и его смех, больше похожий на волчий вой, прихватил морозцем кожу на руках и спине раненого, собрав ее пупырышками гусиной кожи.

– Когда-то меня величали Вечным Пришельцем, – продолжал этот человек. Он двинулся к Тик-Таку. Тот застонал и попытался отползти назад. – Еще меня звали Мерлин или Мэйрлин – впрочем, разницы нет, все равно имя никогда не был, хоть ничего и не отрицал. Порой меня называют Чародеем… или Колдуном… Чернокнижником… но я надеюсь, Эндрю, мы можем обойтись без этих пышных словес и беседовать более человеческимязыком.

Он откинул капюшон, открыв светлое широколобое лицо, в котором, невзирая на всю приятность черт, не было ничего человеческого. На скулах Чернокнижника рдели пышные розы лихорадочного румянца, голубовато-зеленые глаза искрились бурным весельем, чересчур диким и необузданным, чтобы быть порождением здравого рассудка; иссиня-черные волосы торчали дурацкими слипшимися вихрами, как перья ворона, пунцовые губы открывали в усмешке зубы каннибала.