Этот вечер мы должны были провести иначе. Выпить проклятый джин, потрахаться, хотя бы просто поговорить по душам – о той паре ублюдков, которых куколка уничтожила. Но теперь в ее голубых глазах не осталось и тени былой грусти, только мрачная решимость. Да она набросится на меня, если я ничего не расскажу, даже если сама понимает – в худшем случае у меня на лице появится пара царапин.
– Твои родители, Алекс, работали на меня. Год или два, не больше – всего лишь торговали информацией по Либерти-Сити, чтобы рано или поздно скинуть Моралеса с трона, на котором его задница подзадержалась. Но ты сама знаешь, что он терпеть не может, когда деньги утекают из его кармана. А информация это всегда большие деньги.
Пауза. Громкими начинают казаться и грохот машин с улицы, и собственное дыхание, и даже отзвуки редких капель воды, срывающиеся с крана в ванной. Ничего удивительного. Если и существует что-то, что я ненавижу по-настоящему, так это болтовню о прошлом.
Я давно приучил себя жить настоящим.
Алекс осторожно опускается на диван буквально в дюйме от меня, стискивает изящными ладонями тонкие коленки, но ничего не говорит. Правильно, куколка, иногда лучше просто молчать. Очень может быть, что сегодня ночью мы с тобой возненавидим друг друга.
– Не знаю, может, если бы у меня было чуть больше ресурсов, они остались бы живы. Мне всегда нравилось, с какой легкостью Марк относился к жизни – мне этой легкости ой как не хватает. Но все случилось три года назад, не вижу смысла лить слезы сейчас. Я сделал достаточно, чтобы искупить вину и перед Марком, и перед Сарой. И даже перед тобой, muñequita.
Потому что если бы я когда-то не обратил на тебя внимание, мы с твоими родителями никогда не пересеклись бы. Я бы забыл о Либерти-Сити, и рано или поздно этот гадюшник сгорел бы ко всем чертям. Мне хотелось сжечь его еще десять лет назад.
Я чувствую ее горячую руку у себя на плече, однако не поворачиваюсь. В горле стоит неприятный ком, а во рту – горький привкус табака. Такой же горький, как чертовы воспоминания о тогда еще наивном и полном злости Грегоре Бьёрнстаде. Вчерашнем школьнике, готовом спалить все вокруг к чертям собачьим.
За глупую мать. За маленькую Эмилию. За ее подружку, которая почему-то запала мне в душу.
– Почему? – спрашивает Алекс хриплым шепотом, стискивая пальцами мое плечо, и я спорить готов – по ее щекам катятся слезы. – Почему именно мной?
– Потому что я видел тебя еще ребенком, Алекс. Ты была маленькой подружкой моей сестры, слишком наивной для этого города и не в меру радостной. Ничего не изменилось, правда? – И я оборачиваюсь, чтобы смахнуть слезы с ее лица, ласково коснуться кожи губами и стиснуть в объятиях. Крепких и горячих, совсем не таких, как минут пятнадцать назад. От пылающей внутри страсти пополам со злостью остались лишь тлеющие угли.
– Сколько же тебе было лет? – усмехается она с горьким смешком и пытается извернуться в объятиях, только ничего не выходит.
Сегодня ты никуда не уйдешь, куколка. Сегодня ты моя, даже если решишь отказаться.
– Семнадцать.
– Твою мать, даже представлять не хочу, каким ты был в семнадцать, Грегор. – Алекс почти смеется, и ее хриплый смех звучит лучше любой музыки, однако быстро стихает. – А твоя сестра?..
Об Эмилии в «Садах» не рассказал бы куколке никто, даже болтун Кейн. Людей, знающих о ней, можно пересчитать по пальцам одной руки – в отличие от Моралеса, я не привык болтать о себе направо и налево. Не привык любоваться собой и строить из себя черт знает кого.
И все-таки еще одно напоминание о сестре заставляет стиснуть пальцы так крепко, что Алекс вскрикивает от боли и поднимает на меня испуганный взгляд. Испуганный, но до невозможности понимающий.
Змей ни к кому не привязывается. Забудешь об этом хоть на минуту – и потеряешь все, что у тебя есть: и Алекс, и Кейна, и даже собственное место в жизни. Все, что у тебя есть, ты получил лишь благодаря тому, что научился отстраняться. Научился держать себя в руках.
– Мертва.
Мертва будет и Алекс, если я не успокоюсь. Стоит дать Моралесу хоть один рычаг давления, и он попытается подмять под себя весь Майами. В прошлом я мог бы сжечь город, чтобы поставить зарвавшегося ублюдка на место, а сейчас мне хочется только одного: низвергнуть того в ад, желательно как можно глубже. Но ни Алекс, ни город не должны пострадать.
Несколько долгих секунд мы молчим. Я чувствую, как часто бьется сердце Алекс совсем рядом с моим. Чувствую ее горячее дыхание и слезы, вновь скатывающиеся по щекам. Как просто вывести куколку из равновесия, достаточно просто быть с ней откровенным – грубым и колючим или мягким и полным горького разочарования.
Черт. И ей тоже не стоит ко мне привязываться.
– Прости, – хрипит она после затянувшейся паузы и обнимает меня так крепко, как только может, но ее хватка – все равно что прикосновение мягкого облака. – Я не… Со словами утешения у меня так себе, Грегор. Прости.
– Брось, куколка. Тринадцать лет прошло, думаешь, я до сих пор не в себе?
