Ральф вышел на крыльцо, засунул руки в задние карманы брюк и погрузился в день, как в рекламный каталог. Ничто в мире, подумал он, не может сравниться с октябрьским солнцем; он почти физически ощущал, как его ночные печали уносятся прочь. Они, несомненно, вернутся, но сейчас он чувствовал себя неплохо; усталый, с тяжелой головой — это да, но все равно неплохо. Денек выдался не просто приятный; он был по-настоящему великолепный, и Ральф сомневался, что до следующего мая выдастся еще один такой. Он решил, что будет просто дураком, если не воспользуется им. Прогулка к развилке Харрис-авеню и обратно займет полчаса или сорок пять минут, если там встретится кто-то, с кем захочется немного поболтать, а к тому времени Билл уже примет душ, побреется, причешется и оденется. И если Ральфу повезет, будет готов выслушать и посочувствовать.
Ральф дошел до самой зоны отдыха возле забора окружного аэропорта, не до конца признаваясь себе в том, что надеется наткнуться на старину Дора. Если так случится, быть может, они могут немного поболтать о поэзии — например, о Стивене Добинсе — или, может быть, даже чуть-чуть о философии. Они смогут начать эту часть разговора с объяснения Дорранса, что такое «долгосрочные дела» и почему он считает, что Ральфу не стоит «впутываться» в них.
Только Дорранса на площадке для пикников не оказалось; там не было никого, кроме Дона Визи, который желал объяснить Ральфу, почему Билл Клинтон так ужасен на посту президента и почему для старых добрых Соединенных Штатов всей Америки было бы лучше, если бы американский народ избрал финансового гения Росса Перо. Ральф (который голосовал за Клинтона и на самом деле считал его довольно сносным президентом) слушал достаточно долго, чтобы соблюсти вежливость, а потом сказал, что должен идти стричься. Это было единственное, что он сумел придумать на ходу.
— Да, и вот еще что! — протрубил Дон ему вслед. — Эта дурочка, его жена! Дамочка-лесбиянка! Я их всегда различаю! Знаешь как? Я смотрю на их туфли! Ихние туфли, они как секретный пароль! Они всегда носят такие, с квадратными носами и…
— Пока, Дон! — отозвался Ральф и поспешно убрался прочь.
Он спустился примерно на четверть мили с холма, когда день бесшумно взорвался вокруг него.
Когда это случилось, он находился прямо напротив дома Мэй Лочер. Он замер на месте, вытаращившись вниз, на Харрис-авеню, не веря своим глазам. Его правая рука прижалась к основанию горла, а челюсть отвисла. Он был похож на человека, которого скрутил сердечный приступ, и хотя с сердцем, кажется, все было в порядке — во всяком случае, пока, — он ясно ощущал
Другой мир — тайный мир аур — вновь стал видимым, но на этот раз таким ярким, что Ральфу и присниться не могло… таким ярким, что он мельком прикинул, не может ли человек умереть от перегрузки восприятия. Верхняя часть Харрис-авеню превратилась в яростно сверкающую страну чудес, наполненную перекрещивающимися сферами, конусами и полумесяцами разных цветов. Деревья, которые все еще отделяла неделя или чуть больше от окончательного перехода к осенним краскам, тем не менее вспыхнули, как фонари, в глазах и мозгу Ральфа. Голубизна неба перестала быть цветом и превратилась в громадный голубой гул.
Телефонные провода в западной части Дерри все еще шли над землей, и Ральф пристально уставился на них, смутно отдавая себе отчет в том, что перестал дышать и должен скоро снова начать, если не хочет потерять сознание. Острые желтые спиральки проворно бежали в обе стороны по черным проводам, напоминая Ральфу парикмахерские вывески времен его детства[43]. То и дело этот пчелиный узор разбивался острым красным вертикальным росчерком или зеленой вспышкой, которые, казалось, расходились одновременно в обе стороны, стирая на мгновение желтые спиральки, и затухали.
