И Ральф чувствовал, что видимое и ощущаемое им — еще не все; что в ожидании застыл еще какой-то другой мир, в данный момент просто недоступный его восприятию. Быть может, такой мир, по сравнению с которым Даже то, что он видит сейчас, показалось бы тусклым и блеклым. И если действительно есть нечто большее, как сможет он вынести это, не сойдя с ума? Ничего не выйдет, даже если он отвернется, если попробует не смотреть; каким-то образом он понимал, что его ощущение «видения» всего этого исходит в основном от выработанного за целую жизнь отношения к зрению как к главному чувству. Но на самом деле здесь действовало нечто гораздо большее, нежели зрение.
Чтобы доказать это самому себе, он закрыл глаза и… продолжал видеть Харрис-авеню. Его веки словно стали стеклянными. Единственная разница заключалась в том, что все простые цвета поменялись местами, создав мир, который выглядел, как негатив цветной фотографии. Липовая аллея уже была не желтой и оранжевой, а приобрела неестественно яркий зеленый цвет. Мостовая Харрис-авеню, покрытая в июне свежим черным асфальтом, превратилась в огромную белую полосу, а небо сделалось потрясающим красным озером. Он снова открыл глаза, почти не сомневаясь, что ауры исчезнут, но они не исчезли; весь мир по-прежнему взрывался и перекатывался цветом, движением и густым резонирующим звуком.
Однако нигде не было никаких врачей — ни лысых, ни каких-либо иных; никаких ангелов в домах; никаких дьяволов, выглядывающих из решеток канализационных труб. Были лишь…
— Протри глаза, Робертс, ты что, не видишь, куда идешь?
Эти слова, хриплые и слегка испуганные, казалось, обладали реальной физической фактурой; он словно провел рукой по дубовой отделке в каком-то древнем аббатстве или старом холле. Ральф резко остановился и увидел миссис Перрайн, проживавшую чуть ниже но Харрис-авеню. Она отступила с тротуара в канаву, чтобы ее не сбили как кеглю, и теперь стояла по щиколотки в опавших листьях, держа в одной руке сетку для продуктов и уставясь на Ральфа из-под своих густых сивых бровей. Окружавшая ее аура была четкого серого цвета формы морских пехотинцев Вест-Пойнта, без всяких примесей.
— Ты пьян, Робертс? — спросила она резким тоном, и вдруг буйство красок и ощущений исчезло из мира и вокруг снова возникла обыкновенная Харрис-авеню, сонно простиравшаяся вверх и вниз с холма чудесным осенним утром рабочего дня.
— Пьян? Я? Ничуть. Как стеклышко, честное слово.
Он протянул ей руку, желая помочь. Миссис Перрайн было за восемьдесят, но она не сделала ни малейшего движения в сторону протянутой руки, словно опасалась, что в ладони у Ральфа мог быть спрятан чертик с сюрпризом.
— Простите меня, миссис Перрайн. Я не смотрел, куда иду.
— Ну да, разумеется, не смотрел. Брел себе с отвисшей челюстью — вот что ты делал. Ты был похож на деревенского дурачка.
— Простите, — повторил он, а потом ему пришлось прикусить язык, чтобы подавить приступ смеха.
— Хм-м… — Миссис Перрайн медленно оглядела его снизу вверх, как тренер-сержант из морской пехоты оглядывает новичка-салагу. — У тебя дырка под мышкой на рубахе, Робертс.
Ральф поднял левую руку и заглянул под мышку. Действительно, в его любимой клетчатой рубахе была большая прореха. Сквозь нее ему была видна повязка с пятнышком высохшей крови; и еще — неприглядный пучок старческих волос под мышкой. Он торопливо опустил руку, чувствуя, как щеки у него заливаются краской.
— Хм-м, — снова произнесла миссис Перрайн, выразив все, что ей нужно было высказать на тему Ральфа Робертса, не произнеся ни одной гласной. — Занеси ее ко мне домой, если хочешь. А заодно и всю остальную рванину, которая у тебя может оказаться. Я, знаешь ли, еще в состоянии управляться с иголкой.
— О, разумеется, нисколько не сомневаюсь в этом, миссис Перрайн.
На сей раз миссис Перрайн одарила его взглядом, говорившим:
— Но не позже двенадцати, — сказала она. — В это время я помогаю готовить обед в приюте для бездомных, а к пяти помогаю накрывать там на стол. Это работа, угодная Господу.
— Да, я не сомневаюсь, что…
