— И вот он залез на крышу конюшни, — объясняет Китт, с пьяной улыбкой на губах. — Внимание, пирожочек Кай был убежден, что есть Элита, которая может летать… — Пэйдин фыркает, быстро зажимая рот ладонью, — поэтому решил спрыгнуть с крыши, чтобы проверить теорию, — завершает Китт, смеясь надо мной.
— Почему, — фыркает Пэйдин, — ты решил, что это хорошая идея?
Я делаю глоток вина, прежде чем ответить.
— В свое оправдание скажу, что в том возрасте я едва ли мог ощущать силы, так что подумал, что… летающая Элита возможна. Конечно, это не значит, что он был где-то рядом, но…
Китт ударяет рукой по каменному полу, смех превращает его в того мальчика, с которым я вырос. Легкость Пэйдин, которую я редко наблюдаю, доказательство того, что вино развязало ей язык и подняло мне настроение. Я широко улыбаюсь и задумываюсь, насколько это связано с тем, что я снова нахожусь в этом подвале со своим братом.
— Так ты врезался прямо в меня, — заявляет Китт, хлопая меня по плечу, — и сломал мне ногу.
— А ты сломал мне ребро, — парирую. — Кроме того, это ты предложил проверить мою теорию.
— Это не значит, что ты должен был это делать.
Я ловлю взгляд Пэйдин, понимая, что она видит. Мы так свободны в этот момент: смеемся вместе, как в старые времена, и живем так, как будто жизнь никогда не вставала у нас на пути. Щеки раскраснелись, обязанности забылись, мы сидим здесь как братья, у которых нет титулов.
— Такими вы оба мне нравитесь, — говорит она мягко.
Я подношу бутылку к губам и делаю глоток темного вина.
— Какими? Пьяными ублюдками?
Китт смеется, чокаясь со мной.
— Я выпью за это.
Пэйдин качает головой.
— Нет… ну, возможно, но мне просто нравится, что вы двое такие… беззаботные. Вместе.
Это заставляет Кита резко посерьезнеть, несмотря на растрепанные волосы и расстегнутую рубашку. Его взгляд искренен, когда он смотрит на меня.
— Как в старые времена.
— Как в старые времена, — повторяю я.
— Я скучал по тебе, брат, — Китт вздыхает. — Я скучаю по нам.
— Я здесь, Китти, — я мягко улыбаюсь. — Я никуда не уходил.
— Разве? — слова удивительно остры. Но король смеется, сглаживая обвиняющий тон улыбкой. Сомневаюсь, что он намеревался показать нам эту странную вспышку эмоций. Но, когда он поворачивается к Пэйдин, неуклюже поднимая бутылку в воздух, его уставшие глаза сияют. — За старые времена.
Глава тридцать седьмая
Пэйдин
Я безучастно смотрю на десятки лоскутков ткани, разложенных на кровати вокруг меня.
— Они все выглядят одинаково, — бросаю я Элли. — Они все… белые.
Она задергивает тяжелые шторы, отсекая звездную ночь за окном.
— Ну, свадебные платья обычно такие.
У меня пересыхает во рту при мысли о том, во что скоро превратится один из этих маленьких квадратиков. Я качаю головой, признавая поражение.
— Вот. Просто выбери за меня.
— Пэйдин. — Тон Элли на удивление суровый, и этого достаточно, чтобы заставить меня с гордостью улыбнуться. — Это твой особенный день, и я отказываюсь выбирать ткань для твоего свадебного платья.
Я провожу пальцем по образцам, ощущая каждую текстуру и узор, вместе с растущей тяжестью в животе.
— А что, если я даже не доживу, чтобы его надеть, а? Ну, впереди ведь еще последнее Испытание, и…
— И все с тобой будет хорошо, — мягко заверяет Элли.
— Почему? Потому что у меня нет проблем с жестокостью?
Слова вырываются внезапно, как это обычно бывает при подавлении страха. Она подходит ко мне и садится на край кровати, только после того как я настойчиво хлопаю по покрывалу.
— В этом нет ничего постыдного, если это оправдано, — говорит Элли. — Проблема только в том, что ты не знаешь, когда нужно остановиться.
Мой взгляд падает на ткани, лежащие вокруг, а пальцы скользят по ним. Кажется неправильным прикасаться к чему-то ослепительно чистому такими кровавыми руками. Моя душа запятнана смертью и пропитана сожалением о ней.
Я никогда не просила об этой жестокости, об этой тьме. Меня попросили об этом.
Прокашлявшись, чтобы избавиться от сдавливающего ощущения в горле, я поднимаю один из лоскутков к свету лампы.
— Как насчет этого?
Элли наклоняется, ее карие глаза прослеживают слабый узор из переплетающихся лоз, вышитых белыми нитками.
— Красиво, — говорит она. С печальной улыбкой добавляет: — Адине бы понравилось.
— Она бы позавидовала вышивке, — соглашаюсь я с легким смешком. — Она ведь всегда терпеть не могла это делать.
Элли наблюдает, как я провожу большим пальцем по ткани несколько десятков раз, прежде чем сказать:
— Я сообщу швее, что ты выбрала.
Я киваю и безучастно собираю ткань в стопку, которую Элли прячет под руку.
— Завтра, — ласково настаивает она, — мы выберем цветы для церемонии.
Застонав, я откидываю голову назад, прислоняясь к стене.
— Если я выберу сейчас, меня избавят от всех этих решений?
— Полагаю, да, но…
— Прекрасно, — весело говорю я. — Розы.
Элли бросает на меня понимающий взгляд.
— Это просто первое, что пришло в голову?
— Может быть, но это кажется уместным, — защищаюсь я. — Я восхищаюсь розой и ее шипами. Даже самые красивые вещи могут причинить боль.
Элли медленно кивает в знак согласия.
